Вы, несомненно, его помните, Владислава Владиславовна, этого маленького лысого старикашку, обладающего потрясающим басом. В минувшем декабре он перенёс тяжёлую пневмонию. Мне было уже плохо, и я решил, пока ещё был в силах, нанести дружеский и прощальный визит моему лучшему партнёру по шахматам.

Было послеобеденное время, когда я вошёл в его подъезд. Первое, что меня поразило, это неработающий лифт (мне нужно было подняться на четвёртый этаж), и второе – это вы. Вы спускались и смотрели на меня невидящими глазами. У вас был очень усталый вид, осунувшееся лицо, запавшие глаза с чёрными кругами, а в руках какая-то, судя по всему, чудовищно тяжёлая сумка. Вы остановились передо мной, переложили сумку в другую руку и вдруг так удивительно произнесли: «Я помогу вам», что я сразу понял, что смогу подняться на этот четвёртый этаж. Мы медленно поднимались, ступенька за ступенькой, вы мягко сжимали мою руку своей маленькой и такой горячей ладошкой. Как мне в тот момент хотелось, чтобы Михаил Петрович жил не на четвёртом, а хотя бы на пятом этаже, хотя тогда, пожалуй, я смог бы подняться и выше.

Остановившись у нужной двери, вы пожали мне руку и всё тем же голосом произнесли: «У вашего друга всё будет хорошо, он обязательно поправится. Я только что была у него». Вы ушли, а я ещё долго смотрел вам вслед, не желая нажимать на дверной звонок и потерять ощущение радости, пришедшее ко мне в этот миг. Первый раз за последние двенадцать лет. В моём возрасте даже дни бесконечно длинны, а годы…

Мне не стоило труда разговорить Михаила Петровича о посетившем его участковом докторе. Но, дорогая моя Владислава Владиславовна, вы не можете себе представить, каких трудов мне стоило остановить поток дифирамбов в ваш адрес. Перемежая хвалебные эпитеты с фактами вашей биографии, Михаил Петрович из только что буквально умиравшего старикашки прямо на моих глазах превратился в цветущего юношу. Трансформация, позвольте вам сказать, была просто необыкновенной. А я всё слушал его, слушал и вспоминал вас…

После этого я уже больше не играл в шахматы. У меня появилось новое увлечение – слушать танго и думать о вас. Решение пришло само собой. Узнав, какие дома находятся на вашем участке, я через месяц купил себе там квартиру и таким образом сразу стал вашим пациентом по пятницам. Я ни разу не был в той квартире и даже не знаю, что она из себя представляет, но какое это имело значение, если вы были рядом…, почти рядом. Всю неделю я набирался сил и ждал пятницы. Вы не поверите, я даже вновь обратился к онкологам за помощью. В этот раз мне предложили только паллиативное лечение. Мне так хотелось продлить свою жизнь, хотя бы на неделю, хотя бы на один день, что я согласился. Их единственным условием было постоянное нахождение в стационаре.

Глупцы, – весело рассмеялся Аристарх Ревсимьевич, – они называли это жизнью, а кому захочется провести скудный остаток своих дней под капельницами и замурованным в четырёх насквозь пропахших смертью стенах? Я отказался от такой жизни. И, поверьте, ни на йоту не пожалел об этом.

В какой-то момент мне стало мало наших пятниц, и я устраивал себе праздник, встречая вас после работы. Вы не могли меня видеть, я сидел на заднем сидении старенького «Вольво», с густо затенёнными стёклами. Мой водитель, по моей же просьбе, иногда вас фотографировал. Вы уж простите меня, старика, за подобную безделицу. Кстати, примите от меня комплимент, вы очень и очень фотогеничны, а от некоторых фотографий не отказались бы и хорошие рекламные агентства. Иногда я испытывал чувство стыда, когда видел, как вы с большими сумками стараетесь попасть в переполненный автобус. Простите меня, я так боялся вызвать у вас чувство неловкости… Вы с таким царственным достоинством носили своё старенькое кожаное пальто, причём независимо от погодных условий, и в дождь, и в стужу, что я просто не посмел своим вниманием поставить вас в неловкую ситуацию.

Однажды, по весне, вы пошли на вещевой рынок. У меня в этот момент наступило состояние какого-то умиротворения, даже боли стали меньше беспокоить. Я уже понимал: раз мне стало полегче, да и сил как-то поприбавилось, значит, скоро конец. Вы не видели меня, а я шёл на расстоянии «двух торговых палаток» от вас. Если вы помните, вам тогда очень понравилась блузка, вы уходили и снова возвращались к ней, к этой дешёвой китайской блузке. Вы даже хотели её примерить, стояли, закусив нижнюю губу, и смотрели на этот кусок тряпки, что-то мучительно прикидывая в голове. Затем, резко развернувшись, ушли прочь. Я увидел вас снова через несколько минут, когда вы, купив яркий детский костюмчик, пересчитывали оставшиеся в кошельке деньги и быстрым шагом пошли к лотку с игрушками. Позвольте мне откровенно признаться, я не мог себе поверить, что вы можете быть ещё более красивой, чем есть. Боже мой, как вы были хороши в тот момент, когда, истратив почти все деньги на подарки своему сыну, просто светились от счастья!

Раньше меня абсолютно не волновало, кому достанется моё состояние. Прямых наследников у меня нет, а дальних я просто не знаю. Так вот, там, на рынке, я впервые испытал настоящий ужас: я испугался, что умру, так и не успев написать завещание.

Как вы теперь понимаете, я всё же успел завершить свои земные дела и теперь готов держать ответ перед Всевышним.

Вы устали от моей болтовни, но потерпите, наше одностороннее свидание скоро закончится.

Я очень хочу, чтобы мой подарок, железная дорога, принесла радость вашему сыну и чтобы вы были опять счастливы.

У меня осталось две минуты, а так много хотелось сказать вам…

По всем юридическим вопросам обращайтесь к Кондратьеву, он большой дока в своём деле и, как ни странно, кроме этого, ещё и довольно порядочный человек.

Прощайте и, пожалуйста, утрите слёзы. Вряд ли я очень ошибусь, если предположу, что вы весь этот час проплакали. Вы неправы. Вы должны быть рады, что я, умирая в девяносто два года, влюблён как мальчишка; многим ли это дано? И потом, я очень устал от боли… – Аристарх Ревсимьевич положил руку на область желудка. – Прощайте и знайте: в следующей жизни я обязательно найду вас… и, кто знает, может, всё тогда сложится иначе…

Экран уже давно погас, и в библиотеке, кроме меня, никого не было. Передо мной стояли полная чашка остывшего кофе, рюмка с нетронутым коньяком, пепельница с единственной догоревшей до фильтра сигаретой, и пульт от видеомагнитофона. Выпив одним глотком холодный кофе, я взяла пульт и, не раздумывая, включила перемотку. Дождавшись щелчка, свидетельствующего о том, что перемотка закончилась, вновь нажала на «Пуск».

– Влада, ты смотришь эту кассету уже третий раз подряд, – спокойно произнёс Георгий, неслышно появившись за моей спиной, и, выключив телевизор, продолжил: – Давай пока остановимся, нам всем надо кое-что обсудить.

Я не сопротивлялась. Встав с кресла и тяжело опираясь на руку мужа, вместе с ним направилась к выходу.

– Больше никогда не смогу снова смотреть эту кассету, – произнесла я.

– И не надо, мы просто сохраним её, – сказал Георгий, – а сейчас давай зайдём в ванную, тебе необходимо умыться холодной водой. Только не очень расстраивайся своему зеркальному отражению.

От этих слов я невольно вздрогнула.

– Любимая, извини меня, но ты плакала более двух часов подряд, а это подпортит любую внешность…

То, что я увидела, превзошло все мои ожидания. Единственно, что ещё было узнаваемо, это моя причёска. Небольшой курносый нос превратился в красную, значительных размеров «картошку», всё лицо было покрыто огромными пятнами того же цвета. Веки припухли настолько, что глаз практически не было видно. Искусанные губы вспухли, и этой деталью своего лица я стала напоминать Поля Робсона.

В такой ситуации мне была нужна не холодная вода, а таз со льдом или лучше небольшой айсберг. И какого чёрта надо было столько плакать? От этого ни мне, ни Аристарху Ревсимьевичу и ни кому-либо ещё не стало легче.

Но когда душа рвётся от боли на части, разве она в этот момент может подчиняться здравому смыслу?

Ледяная вода обожгла кожу, и в пылающей от боли голове стали появляться какие-то мысли. Они были хаотичными, отрывистыми и не очень вразумительными. Единственное, что стало чётким и ясным, это причина, из-за которой заварилась вся катавасия.

– Любимая, ты уже совсем обледенела, – сказал Георгий, подавая мне полотенце. – Пойдём, Александр с Ириной нас давно ждут. – И, взяв меня под руку, мягко повлёк в нужном направлении.

Кабинет Георгия был небольшой, выдержанный в консервативно-деловом стиле. Стол красного дерева значительно меньше, чем его сородич в библиотеке, но столь же массивен, основателен и удобен. Одну из стен занимали стеллажи с явно не художественной литературой, большинство книг было на иностранном языке. Удачно были размещены кожаный диван и пара таких же кресел. Один угол комнаты был занят компактной офисной техникой, на письменном столе лежал открытый и светящийся голубым экраном ноутбук.

Ирка с задумчивым видом сидела в кресле с пустой чашкой в руке.

Александр в приказном тоне с кем-то разговаривал по телефону, но, увидев нас, тут же попрощался и положил трубку.

Когда мы все устроились, атмосфера в кабинете была тяжелее, чем если бы во время заседания ООН объявили, что «Звёздные войны» – это не фильм, а наступившая реальность.

– Итак, – заговорил Александр, – нет никаких сомнений, что основной причиной происходящего является огромное наследство, которое должна получить Влада. Учитывая, что ты ещё жива, этим явно занимаются непрофессионалы, слишком грубо работают. Но так как, судя по всему, терять им уже нечего, слишком много шума и жертв, боюсь, что нас могут ждать ещё весьма неприятные сюрпризы, и с каждым днём ты, Влада, находишься всё в большей опасности.

– Ну не пойдут же они, в самом деле, на то, чтобы взорвать дом? – возмутилась Ирка.

– Я не знаю ответа на этот вопрос, – продолжил Александр. – Если они узнают, что здесь нет Вадима, к которому у них есть какой-то особый интерес, то мы можем оказаться в очень и очень сложной ситуации. Поэтому я набросал небольшой план действий; возможно, у вас будут какие-то дополнения или возражения. Я составил список людей, возможно, что-либо знающих о размерах состояния Тимофеева и его завещании. Во-первых, это люди, заверявшие завещание, включая Кондратьева Бориса Арнольдовича, и их связи. Во-вторых, водитель, который работал у Аристарха Ревсимьевича. И в-третьих, прислуга, которая ему стирала, убирала и готовила, и их связи. Первую информацию мы должны получить уже через несколько часов: мои ребята только что выехали к Михаилу Петровичу Егудину и на квартиру самого Тимофеева, чтобы опросить соседей. Не думаю, что он с ними общался, но вот прислуга… вполне допускаю этот вариант. И ещё, Гера, я думаю, что тебе надо самому съездить к Кондратьеву и расспросить его поподробнее о самом Тимофееве, об обстоятельствах его смерти и кто и когда нашёл его тело. Оптимальный вариант, если бы Влада тоже поехала с тобой. Лада, ты как, в состоянии заниматься делами?

– Да, в состоянии, – ответила я, стараясь не замечать протестующие телодвижения крёстной. – А как ты узнал адрес этого шахматиста, Егудина?

– Тимофеев сам назвал его данные, вплоть до года рождения, – сказал Александр, смотря на меня со значимой долей сожаления профессионала, которому приходится тратить время на объяснение таких элементарных вещей, – а всё остальное сделал компьютер. Кстати, я уже созвонился с Кондратьевым, он ждёт вас у себя дома в восемнадцать ноль-ноль, как он выразился, в неофициальной обстановке. Так что у вас в запасе ещё два часа, но учтите, к его дому ехать около часа. Вот его адрес, – Александр протянул Георгию небольшой лист бумаги, – он уже в курсе темы предстоящего разговора. Есть ещё вопросы? Если нет, тогда «по коням». Часы с кнопкой экстренного вызова у всех на руках? Прекрасно. Ну что же, начнём работать.

– А мне что делать? – жалобно спросила Ирка.

Александр посмотрел на неё с недоумением, будто только что увидел.

– А ты позвони в Новгород, узнай, как там дела, и останешься здесь в полной боевой готовности. В твоём распоряжении остаётся машина и один охранник, если тебе понадобится срочно выехать.

Потрясённая Ирка смотрела на него, широко открыв рот.

– Вообще-то я не в армии, – наконец произнесла она растерянно.

– Учитывая «военное» положение, считай себя мобилизованной, – просто отчеканил Сашка.

Нам хватило времени привести себя в порядок, и через час мы уже ехали по Выборгскому шоссе. Мне не хотелось разговаривать, и Георгий, это чувствуя, меня не беспокоил. Я откинулась на спинку заднего сидения и закрыла глаза, пытаясь расслабиться. Но передо мной сразу возник образ Аристарха Ревсимьевича, и глаза открылись сами собой. Я не рискнула повторить свой эксперимент и стала просто смотреть в окно.

Я испытывала странное чувство невесомости. Если удастся выжить, то через полгода я стану «мисс миллионерша». Это полная финансовая независимость, и теперь никто не сможет сказать, что у нас с Георгием неравный брак. А его сестричка теперь подавится своей злобой! Хотя, по сути, она не виновата. Эта Эллина просто не представляет себе иного образа жизни, она так воспитана. Её жалеть надо… но именно этого мне делать почему-то и не хотелось.

– Лада, ты о чём думаешь? – спросил Георгий.

– Так, ни о чём, – ответила я, с удивлением посмотрев на мужа. – Я думала, что ты уснул.

– Нет, я думаю, – и он взглянул на меня. – Я думаю: это наследство – хорошо или плохо? Для тебя, понятное дело, хорошо, а вот для меня, для нашей семьи?

– Если я тебя правильно поняла, ты имеешь в виду, не уйду ли я от тебя, получив эти миллионы?

– Ты сама это произнесла, дорогая, – сказал муж и отвернулся к окну.

– Гера, любимый, где я ещё найду такого любителя острых ощущений, который рискнёт на мне жениться? И потом, независимо от того, богата я или нет, существует лишь несколько причин, которые вынудили бы меня от тебя уйти. Это если бы я встретила кого-то лучше тебя. Если бы поняла, что я тебе мешаю или надоела. И последнее: если бы ты меня предал или начал обманывать.