Мне очень хотелось крикнуть: «Да, мне плохо!», но язык и губы не подчинялись моему желанию.

– Семён Наумович мне нужен! – продолжала ныть Ирка.

Георгий, безрезультатно помахав рукой перед моим лицом, развернулся и быстро вышел из библиотеки. Он вернулся через несколько минут, а за ним, толкая впереди себя сервировочный столик, вошла Анна Константиновна.

– Влада, тебе надо это выпить, – произнёс Георгий, протягивая наполненную до краёв рюмку, – только быстро, одним глотком. Тебе это раньше помогало.

Взяв рюмку и уставившись на неё безумным взглядом, я поняла, что от одномоментного приёма такого количества спиртного мне грозит мгновенная и достаточно мучительная смерть.

– Я не могу это пить, я не хочу умирать, – с трудом выдавила я из себя.

– Ты умрёшь, если это не выпьешь, – мягко произнёс мой муж.

– Влада, ну будь мужественной, прими это как лекарство, – вторила Ирка.

Их было слишком много против меня одной, у меня не было сил сопротивляться. Глубоко вздохнув и крепко зажмурив глаза, одним залпом осушила рюмку…

Крёстная мне потом рассказала, что она даже не могла себе представить, что в какую-то долю секунды моё лицо может измениться до неузнаваемости. Не знаю, как я выглядела в действительности, но ощущения были такие, будто я оказалась в жерле действующего вулкана. Никакие напитки и закуски не могли погасить бушующую лаву у меня внутри. И лишь когда Ирка дала мне сигарету и сунула под нос зажигалку, пылающий огонь превратился в умиротворяющее тепло, окутывая всё вокруг лёгкой пеленой.

– Надеюсь, кассету мы сегодня смотреть не будем? – поинтересовался Георгий. – Ещё одна рюмка виски её точно убьёт.

Я согласно кивнула головой, «мило» хихикнув, и едва не прижгла себя сигаретой.

– Так, здесь больше не наливать, – искренне рассмеялся Георгий.

– Да-а, тебе смешно, – попыталась возмутиться я.

– Любимая, не ворчи, – поднимая меня с кресла, продолжал веселиться мой муж.

– Нет, что значит «не ворчи»? – «буянила» я. – А у тебя есть евро? А то я их никогда в глаза не видела. И вообще сто двадцать девять миллионов евро – в рублях это сколько будет?

Георгий грохнул таким раскатистым смехом, что не удержал меня, и я снова благополучно рухнула в кресло.

– А зачем ты меня бросил? – с нескрываемым интересом спросила я, пытаясь устроиться поудобнее.

– Сашка, помоги, – простонал Георгий, задыхаясь от смеха. – В малой столовой уже накрыт стол.

– А где мои документы? – вдруг вспомнила я.

– Успокойся, родная моя, они уже в сейфе, – сказал муж, и они с Александром в четыре руки всё-таки вытащили меня из кресла, уже не казвшееся таким неуютным. По коридору я двигалась самостоятельно, категорически отвергнув любую помощь. Чувство опьянения прошло, а чувство комфорта осталось.

Праздничный стол был великолепен. Мы отметили помолвку Ирины и Александра, моё увольнение с работы, а когда дошла очередь до моего наследства, нам уже было весьма и весьма «хорошо». Расползались из-за стола мы около полуночи, решив, что необходимо хорошо выспаться и на свежую голову просмотреть кассету, а также обсудить вновь открывшиеся обстоятельства.

Уснули мы с Георгием около пяти часов утра, под ласковый шёпот дождя за окном.

Завтрак был по времени объединён с обедом. Отдохнувших и выспавшихся за столом не было. Все ели, будто находились в привокзальном буфете и опаздывали на поезд, наспех, не ощущая вкуса и не замечая, насколько был красиво сервирован стол и оформлены блюда. Анна Константиновна, когда мы дружно встали из-за стола, выглядела измученной, от неё ощутимо попахивало валерьянкой.

– Извините, – обратилась она к нам, страдальчески сложив руки на груди, – извините, сегодня всё было так невкусно!

Мы растерянно переглянулись. Первым в себя пришёл Георгий.

– После моей жены и сына, а также наших друзей, вы, Анна Константиновна, самая большая удача в моей жизни, – и, склонившись в галантном поклоне, он поцеловал ей руку. Александр последовал его примеру, а мы с Иркой одновременно чмокнули её в обе щеки.

– Милая Анна Константиновна, – прошептала я ей на ушко, – всё было просто потрясающе, и если вас не затруднит, организуйте нам кофе в библиотеке.

– Ой, идите уже, – вытерев слезу, засияла экономка, – там уже всё накрыто…

Она махнула на нас рукой и первой выскочила из столовой, продолжая растирать слёзы по счастливому лицу.

– Влада, если бы я не встретил тебя раньше, я бы женился на ней, – проводив её взглядом, задумчиво произнёс Георгий.

– Только не забудь, дорогой, что я наверняка стреляю лучше, чем она, – напомнила я, подталкивая его к выходу.

– Обожаю твои «убойные» аргументы, – рассмеялся Георгий и, наклонившись, чмокнул меня в нос.

– Может быть, вы здесь останетесь, а мы с Сашей пойдём в библиотеку и кассету посмотрим? – спросил ехидный Иркин голос.

Оставив без комментариев её «происки», мы с Георгием дружно двинулись в библиотеку.

Там было всё приготовлено для просмотра, даже панорамный телевизор уже был включён.

Пока мы рассаживались, Ирина разливала кофе в миниатюрные кофейные чашечки. Георгий, временно покинувший наше общество ещё в коридоре, вернулся, держа в руках пакет с кассетой. Он молча поставил её в видеомагнитофон и, сев рядом со мной, нажал на «ОК».

Вначале на тёмном экране появилась серая мелькающая пелена, затем её сменило огромное и пустое кожаное кресло. Прошло ещё несколько минут, и в него, с трудом опираясь на свою трость, опустился Аристарх Ревсимьевич. Он был одет в серый джемпер, из-под которого выглядывал воротничок белоснежной рубашки, и тёмные брюки. Отставив трость, Аристарх Ревсимьевич откинулся в кресле и прямо посмотрел в объектив камеры, крепко сжимая длинными, тонкими пальцами, покрытыми желтоватой, как древний пергамент, кожей, пульт видеокамеры.

– Здравствуйте, моя любимая Владислава Владиславовна, – он улыбнулся, и измождённое тяжёлой болезнью лицо сразу стало светлым и очень красивым. – Вы уж простите мне, старику, это вольное обращение. Вы смотрите эту кассету, значит, я уже в лучшем из миров, но даже оттуда я могу сказать вам о своей любви. И меня радует, что я не вижу ваших слёз. Не надо жалеть меня, я прожил достойную жизнь. Позвольте мне рассказать о себе. Я, по нынешним временам, был человеком… Странно говорить о себе в прошедшем времени, но для вас я действительно – уже прошлое. Но я непозволительно отвлёкся: кассета рассчитана на шестьдесят минут, и я не хочу отнимать ни минуты больше вашего времени. Так вот, я был человеком, по нынешним меркам, не самым богатым, но, если можно так сказать, весьма состоятельным. Зная вашу болезненную щепетильность, хочу рассказать предысторию моего состояния.

Мой дед, один из Демидовых, да, да, именно тех уральских Демидовых, золотопромышленников, имея трёх сыновей, безоглядно влюбился в одну из горничных своей жены. Когда же она понесла от него, чтобы ребёнок не был незаконнорожденным, выдал её замуж за умирающего от чахотки рабочего. Так моя бабка, став Катериной Тимофеевой, в положенный срок родила моего отца Ревсимия Тимофеева, который, как две капли, был похож на своего отца и моего деда Аристарха Демидова. И это сыграло если не решающую, то весьма значимую роль в судьбе моего отца. Кроме того, мой отец был умён, весьма трудолюбив и охоч до знаний. Но особым его качеством было то, что его умозаключения всегда оправдывались. Его отец и мой дед в нём души не чаял, а когда его родные сыновья покусились на жизнь Ревсимия, так после этого он и вообще, кроме него, никого рядом видеть не хотел. И, умирая, уже ни для кого это не было неожиданностью, всё своё состояние оставил моему отцу. Оставил всё, до последней полушки. Мой отец, вступив в права наследования, выделил сводным братьям значительное ежегодное пособие. Но не напрасно говорят, что природа отдыхает на детях талантливых людей. Братья были погодки, но выглядели как близнецы – маленькие, корявенькие, убогенькие. Отец рассказывал о них с жалостью. Ведь их Бог и умом обидел. Они и погибли по-глупому: все вместе, пьяные, в избе с непотребными девками угорели.

Я родился в тысяча девятьсот двенадцатом году. Это был другой век, другое тысячелетие и совсем другая эпоха. Мой отец, умнейший человек, как чувствовал, что грядут страшные перемены: как война в четырнадцатом году началась, сразу все свои дела ликвидировал, несмотря на то, что находился на пике благополучия. А в тысяча девятьсот пятнадцатом году, со всей семьёй, переехал на постоянное место жительства в непопулярную тогда Швейцарию. Тогда, в те времена, все только во Францию стремились, только о Париже и говорили. Когда мы уехали из России, отца за отсутствие патриотизма анафеме предали. Но анафема анафемой, а состояние и семью он сохранил. А швейцарские банки тогда очень радовались русскому золоту. До семнадцатого года мы часто в Россию ездили, все в Петербурге жили, а как первая февральская революция грянула, так мы через неделю отсюда и съехали.

Мама меня в восемнадцать лет родила и всё про Россию рассказывала. Особенно Питер вспоминала, Васильевский остров, как они на санях катались, чай из серебряного самовара пили и блины ели, с вареньем, сметаной, икрой, мясом. Мне иногда казалось, что я и сам всё это помню. Очень она по России тосковала, только по-русски в доме разговаривала, и всё в Питер хотела вернуться, да отец не пустил. Так она в этой Швейцарии и зачахла, а ей и сорока лет не было. Мне как раз двадцать исполнилось, я тогда в Оксфорде учился, приехал, а её уже похоронили… До сих пор вижу её, статную, красивую, с каштановыми волосами, уложенными в пышную причёску, сидящую неподвижно у окна и смотрящую куда-то в только ей известную даль. А возле ног всегда валялось одно и то же рукоделье. Она его так и не закончила…

Отец, казалось, и не переживал. Мне даже иногда казалось, что если бы не похороны, то он бы так и не заметил, что её не стало. Но больше он не женился и детей у него не было. А умер он в сорок пятом, когда наши, он так и говорил «наши», Берлин взяли. От счастья умер. Сердце не выдержало…

Его смерть я пережил легче, чем смерть мамы, может, потому, что старше стал, а может, потому, что никогда не был с ним так близок, как с ней. У него всегда на первом месте было дело.

Женился я поздно, мне уже исполнилось сорок. Она была прекрасной женщиной. У нас была большая разница в возрасте, двадцать лет, почти как у моих родителей. Через год у нас родился сын. Это был самый счастливый период в моей жизни.

В шестидесятых я впервые приехал в Ленинград. Гуляя по городу, по набережным каналов, по Васильевскому острову, я узнавал дома, о которых мне рассказывала мать, мостики, переброшенные через Мойку и Фонтанку, и огромные, будто парящие в воздухе, мосты через Неву. Я заболел этим городом и после этого старался приезжать сюда каждый год. Теперь я с гордостью могу сказать, что знаю центр Питера лучше многих старожилов.

Мой бизнес процветал. Я вовремя сделал значительный вклад в развитие компьютерного дела и угадал.

Сын рос и радовал нас, красавец и большая умница. Блестяще окончил Итон, у него было большое будущее. Мы гордились им. Единственно, что он никак не мог жениться, но это меня не волновало. В нашей семье все мужчины женились поздно. Считалось, что необходимо состояться и твёрдо стоять на ногах и только потом создавать семью.

Но наше счастье оказалось замком из песка, и всё наше благополучие рухнуло в один миг. Сыну было тридцать девять лет, когда он, преуспевающий юрист, покончил жизнь самоубийством. Он был гомосексуалистом, у него выявили СПИД, саркому Капоши. Узнав результат анализа, он вечером того же дня застрелился.

Мы с женой не смогли присутствовать на похоронах: мы были слишком консервативно воспитаны и не смогли принять его окружение. Он знал об этом и поэтому при жизни очень тщательно оберегал нас, не посвящая в тайны своей личной жизни.

Его смерть разделила нашу жизнь пополам, на белую и чёрную половины. Горе не объединило, а разбило нашу семью. В один миг мы с женой стали чужими людьми, каждый жил в своём мире, думая только об одном: когда наступил тот момент, когда мы потеряли сына? Что мы упустили? Было много вопросов и не было на них ответов…

Сын погиб в девяносто втором, а в девяносто пятом у моей жены нашли рак молочной железы. Она категорически отказалась от какого-либо лечения. Умирая, она сказала мне, что это ей Божье наказание за сына. Она была очень набожной, особенно после смерти сына. Теперь они спят рядом, вместе…

Один раз в год я езжу в город, где находится их могила, чтобы поклониться их праху и в очередной раз попросить у них прощения.

В девяносто восьмом году я реализовал свой бизнес и, создав свой мир, стал в нём жить.

Я постоянно путешествовал, был даже в Антарктиде; до сих пор не понимаю, зачем меня туда понесло. Но единственное место, куда я всегда хотел вернуться, – это был Петербург. И уже в этом веке я купил квартиру в моём любимом городе и на моём любимом Васильевском острове.

Отсюда я уже почти никуда не уезжал. Мне было достаточно прекрасных пригородов с их парками, фонтанами, дворцами. Я ходил в музеи и театры, это тоже был новый и чудесный мир.

Любимая моя Владислава Владиславовна, вы даже не подозреваете, в каком прекрасном городе живёте! Это не город, а целый континент.

В августе прошлого года ваши коллеги вынесли мне приговор: полгода жизни без лечения и, возможно, год после лечения. Операция, химиотерапия. Мне тогда исполнился девяносто один год, и я уже значительно устал от жизни. Мне некого было терять, и я решил всё оставить как есть.

И снова мне пришлось создавать новый мир. Сил на долгие поездки у меня уже не хватало, и я с головой ушёл в шахматы. Я и раньше был членом питерского шахматного клуба, а теперь это стало моей жизнью. Какие партии мы разыгрывали по телефону, особенно с Егудиным Михаилом Петровичем, тысяча девятьсот сорокового года рождения! Почти на тридцать лет меня моложе, а выглядит, будто мы с ним сверстники, – я имею в виду до моей болезни.