Семён Наумович, неслышно подойдя ко мне и мягко взяв мою руку, проверил пульс.

– Как вы себя чувствуете, моя душечка? – спросил он, покачивая головой.

– Прекрасно! – с жалким энтузиазмом ответила я. – Примерно как сухой лимон, пропущенный через мясорубку.

– Душечка, я вас не очень огогчу, если скажу, что вы так же и выглядите? – снова закивал Семён Наумович и продолжил: – Но если у нас с вами сохганилось чувство юмога пги оценке объективной геальности, значит, у нас есть значительные шансы с достоинством выкагабкаться из сложившейся сложнейшей ситуации. Душечка, у вас тяжегейшее негвное истощение, и об этом свидетельствует такая длительная потегя сознания. Ваш огганизм не успевает компенсиговать потеги, котогые вы неёте. И, в конце концов, пгоцесс может стать необгатимым.

– Добрый мой Семён Наумович, болезнь нельзя вылечить, не убрав её первопричину, – с сожалением ответила ему я. – А это, к сожалению, от меня не зависит.

– Ну что же, тогда мне пгидётся иметь кгупный и весьма непгиятный газговог с вашим супгугом Геоггием Вгадимиговичем, – и он гневно тряхнул головой. – Кстати, едва не забыл: позвольте поздгавить вас с законным бгаком, – и Семён Наумович, церемонно поклонившись, направился к двери. – Да, душечка, не вздумайте вставать с кговати, у вас стгогий постельный гежим.

Я молча проводила его взглядом.

– Не слышу ответа, – ледяным тоном произнёс Семён Наумович.

– Да, строгий постельный режим, – подтвердила я и добавила: – Слушаю и повинуюсь, мой дженераль.

– И она ещё шутит. Вы только подумайте, она ещё шутит, – с возмущением обращаясь неизвестно к кому, произнёс Семён Наумович и, наконец, закрыл за собой дверь.

Я откинулась на подушки и закрыла глаза. Сейчас мне не хотелось ни видеть, ни слышать, ни разговаривать. В искусстве такое состояние, кажется, называется «кризисом жанра». Так вот, именно сейчас я испытывала самый опустошительный душевный кризис в моей жизни. Тяжёлая, чёрная пустота заполнила меня от кончиков пальцев на ногах до макушки, придавила, не давая возможности дышать, двигаться. Сейчас мне вдруг стало всё равно, что бы ни произошло, абсолютно всё равно.

– Мамочка! Мамулечка! Ты где? – раздался из соседней комнаты испуганный голосок Вадима, и за этим сразу последовало горькое рыдание.

– Сейчас, моя пуговка, уже иду! – крикнула я. «Мне всё равно, страдать иль наслаждаться», – бормотала я, выдёргивая капельницу из своей руки и ставя «заглушку» в катетер, но на помощь к своему сыну я поползу даже мёртвая. Затем, приложив значительные усилия, кое-как встала с кровати. Перед глазами всё плыло, пришлось несколько минут постоять, чтобы находящиеся в комнате предметы встали на свои места. Рёв Вадима усилился, переходя в полное отчаянье.

Медленно, на полусогнутых от слабости ногах, хватаясь за все предметы, встречающиеся на моём пути, я двинулась вперёд.

Моё дитё сидело в полумраке на кровати, прижимая ладошки к личику, и безудержно горько плакало, вздрагивая при этом всем тельцем. Войдя в его комнату, я попыталась пойти быстрее и едва не упала на пол. От напряжения моё дыхание стало частым и прерывистым, сердце бешено стучало где-то на уровне горла, рубашка прилипла к взмокшей спине. «Господи, помоги мне», – шептала я пересохшими губами. Наконец, достигнув цели, я с тяжёлым хрипом упала на Вадимкину кровать и, обняв его ледяными руками, крепко прижала к своей груди. Мы сидели с ним, крепко обнявшись, и успокаивали друг друга. Я гладила его по голове, нежно целуя в самую макушку и по всё ещё вздрагивающей спинке, а он, уткнувшись мокрым личиком мне в живот, водил своей тёплой ладошкой по моим ногам. Наверное, со стороны мы напоминаем двух обезьянок, которые усердно ищут друг у друга блошек, думала я, нашёптывая успокаивающие, ласковые слова в маленькое ушко моего сына.

– Лада, ради Бога, что ты здесь делаешь? – раздался за моей спиной встревоженный Иркин голос.

– Вадим плакал, – тихо ответила я, – ты так неслышно подошла…

– Влада, тебе надо немедленно лечь, на тебе лица нет.

– Да, я не очень хорошо себя чувствую, но тебе придётся позвать кого-нибудь на помощь, иначе мне обратно не дойти.

Ирка кивнула и мгновенно вылетела из комнаты. Она появилась буквально через долю секунды в компании с шкафообразным охранником, который, не произнеся ни слова и не прикладывая особых усилий, подхватил меня на руки и перенёс на кровать.

– И Вадима сюда, пожалуйста, пусть он будет рядом со мной, – всё так же тихо попросила я.

Малыш даже не проснулся во время транспортировки, лишь, когда его укладывали рядом со мной, как-то горестно, с надрывом застонал. Я постаралась покрепче прижать сына к себе.

– Ира, позови Наумовича, мне совсем нехорошо, – с трудом выдохнула я и добавила: – Тот второй, на фотографии, это Гиви, которого потом убили…

Ирка, мгновенно побелев, как снег, кивнула и выскочила за дверь. Семён Наумович появился в тот же миг, как будто всё это время он стоял за дверью и только ждал нашего зова. Молодым быстрым шагом подойдя ко мне, он оценил пульс, посмотрел в зрачки глаз и тем же быстрым шагом покинул комнату. Ирка проводила его тревожным взглядом.

Прошло всего несколько минут, и наша спальня наполнилась людьми в белых халатах, которые, двигаясь неслышно и в полном молчании, напоминали привидения. Лишь Семён Наумович изредка, одними губами, отдавал какие-то распоряжения.

– Сына не забирайте, пусть он останется со мной, – попросила я, когда кто-то попытался взять Вадима на руки. Движение медиков мгновенно остановилось, и все воззрились на Семёна Наумовича, который дал добро, молча кивнув головой.

Вадима оставили на месте, движение медиков продолжилось. Они окутывали меня паутиной проводов, ставили всё новые и новые датчики, подключали капельницы. Я смотрела на них с абсолютным равнодушием. Мне действительно было всё равно, что они со мной делают, главное, что рядом был мой сын. Я постаралась сильнее прижать его к себе… и не смогла. Я не чувствовала не только рук, но и ног, всё тело вдруг стало невесомым. Перед глазами поплыли радужные круги, которые, всё увеличиваясь в размерах, сливались в огромное чёрное пятно. И наконец я полностью, с головой, погрузилась в эту заполняющую всё пространство тьму…

Мне снился огромный, размером с обеденный стол, бифштекс. Он был хорошо прожарен, покрыт аппетитной корочкой, дышал жарким ароматом и чуть пузырился мелким жирком. Почувствовав, что умираю от голода, я широко распахнула глаза. Бифштекса не было. Не было рядом со мной и сына, но рядом с кроватью стояло кресло, где в неудобной позе спал Георгий.

– Гера, – я тихо позвала мужа.

– Да? – отозвался он, мгновенно широко распахнув глаза. – Ты давно проснулась?

– Нет, только что. А где Вадим?

– Мы его вчера отправили к тётке Александра, под Новгород. Не волнуйся, кроме меня, крёстной, самого Сашки и теперь тебя, об этом больше никто не знает.

– Я теперь всего боюсь, и ещё, мне стыдно, но я зверски хочу есть.

– Сейчас, только пусть тебя Семён Наумович осмотрит, – и Георгий нажал на кнопку вызова.

Семён Наумович не заставил себя долго ждать и, увидев меня, расплылся в счастливой улыбке.

– Пгосто пгекгасно, – затараторил он. – Ну, душечка, вы меня попугали, но сейчас вы просто очаговательны.

Я перехватила растерянный взгляд Георгия, брошенный им на врача. Но Семён Наумович, не обращая на него внимания, быстро осматривал меня, продолжая радостно ворковать:

– Пгосто замечательно, что значит длительный, хогоший, пусть и медикаментозный сон.

– Простите, Семён Наумович, – перебила я его, – насколько длительным был мой сон?

– Душечка моя, нет повода для беспокойства. – И, чуть помедлив, будто считая про себя, добавил: – Не более четырёх суток.

– Какое же сегодня число? – растерянно спросила я.

– Двадцать второе июня, – хором ответили мужчины.

– Замечательно, – в тон им сказала я, прикинув, что почти через неделю, а именно двадцать восьмого, мне выходить на работу. Да, ничего себе отдохнула во время отпуска. – А мне поесть можно? А то у меня сейчас опять будет обморок, но на этот раз голодный.

– Нет уж, не допустим, – всё так же радостно продолжал Семён Наумович, – только немного, и ничего тяжёлого.

– Мне очень хочется жареного мяса, – жалобно попросила я.

Лицо доктора заметно посуровело, но, не выдержав взглядов моего заискивающего и полного надежды Георгия, он беспомощно взмахнул руками.

– Ладно, что с вами поделаешь, но только немного. – И, уже стоя у двери, добавил: – Пойду на кухню и гаспогяжусь насчёт вашего меню. И ещё, постагайтесь не говогить о делах, сейчас вам пгосто необходимы положительные эмоции. Иначе будете у меня спать до совегшеннолетия вашего сына.

– Ну, любимый, меня фактически не было четыре дня, – заговорила я сразу, как только за Семёном Наумовичем закрылась дверь. – Так что делись последними новостями, потому что отсутствие информации у меня вызывает самые отрицательные эмоции.

– Хорошо, – улыбнулся Георгий. – Первая новость – это то, что ты можешь ходить самостоятельно и больше тебе не надо бинтовать ногу. Вчера тебе сделали рентген, нога у тебя как новая. Вторая новость о «Барби» и Гиви. Конечно, Сашка рассказал бы всё более подробно, так как он сам это всё и раскопал, но он сейчас очень занят. Так что устраивайся поудобнее, потому что рассказ будет долгий.

Три года назад в наш город приехала девятнадцатилетняя «мисс Ухрюпинск»… Не смейся, я просто не помню, из какого именно города она сюда заявилась. Приехала эта «мисс» поступить не более, не менее, а в театральный институт. Почему она выбрала Питер, а не Москву, – тайна, покрытая мраком. Наверное, думала, что здесь конкурс меньше. Но её надежды не оправдались, экзаменационная комиссия не рухнула к её ногам, и она с оглушительным треском, который сопровождался громким скандалом, провалилась. Скандал же был связан с тем, что юное создание пыталось шантажировать председателя экзаменационной комиссии тем, что он якобы пытался её растлить, а когда она отказалась, приказал «запороть» её на экзаменах. Но эту чушь не съела даже жёлтая пресса.

Дальше всё пошло по накатанной дорожке. Домой в Ухрюпинск не хочется, образования и специальности нет, жить негде, есть нечего, и несостоявшаяся «звезда» вышла на панель. Так как местом работы она сразу выбрала Невский, то в первый же вечер была здорово избита организованными «конкурентками». Избита была так, что попала в больницу, где на отделении травматологии познакомилась тоже с избитой, но уже клиентом, «профессионалкой». Там они сдружились и из больницы на «работу» вышли уже вместе… Кстати, на панели у нашей «мисс» кличка была именно «Барби» за белокурые волосы и нездоровую любовь к розовому цвету. Через некоторое время, если её более зрелая наставница быстро опускалась на дно, то талантливая ученица, набирая обороты, так же быстро поднималась по «служебной лестнице» и наконец попала в поле зрения небезызвестного Гиви.

Мелкий бизнесмен, владелец нескольких продуктовых ларьков, «теневик» средней руки, рэкет, проституция, наркотики… Увидев «Барби», он «денежным мешком» рухнул к её длинным ногам, потрясённый белыми волосами и весьма впечатляющими размерами бюста.

Не хмурься, дорогая: ведь главное не количество, а качество, и поверь, если бы мне был нужен кто-то типа Памелы Андерсен, то мне не пришлось бы долго искать. Так что молчи и слушай дальше.

Гиви забрал «Барби» с панели, купил ей квартиру, машину, короче, предоставил ей тот образ жизни, о котором она мечтала. Однако было два «но». Первое: «Барби» не оставляли сладкие грёзы о лаврах кинозвезды, а Гиви категорически отказывался воспользоваться своими связями и деньгами, чтобы заняться кинобизнесом с ней в главной роли. И второе «но»: Гиви стал к ней остывать, увлёкшись малолетками. А это означало для «Барби» возвращение на панель, чего она, естественно, не хотела. Чтобы постараться возродить у Гиви былую страсть, «Барби» уговаривает отметить его день рождения в Египте, куда они и отправляются в январе этого года. И здесь её любимому круто не повезло, хотя тогда он навряд ли придал значение случайному пляжному знакомству. Там наша пара встречает брата и сестру из Питера, которые представляются мелкими бизнесменами, и теперь уже четвёрка без труда находит общий язык.

Эти брат и сестра представляют собой весьма странную картину. Он, Пётр, маленький, хлипкий, просто комок злобы и истерической ненависти ко всему и всем. Его тридцатилетняя сестра Ольга, на два года его старше, здоровая, коротко остриженная девица, с плоской грудью, широкими плечами и узкими бёдрами, а также обладающая сильным мужским характером. Эта Ольга, имея не совсем традиционную сексуальную ориентацию, по уши влюбилась в «Барби», а та после «панельной» школы имела уже достаточный опыт работы на оба фронта, поэтому и решила вспомнить былое. Судя по всему, Ольга весьма волевой и неординарный человек, и роман между ними разгорелся нешуточный.

Вернувшись в Питер и закрутившись среди своих дел и делишек, Гиви совершенно забыл о существовании как Петра, так и Ольги. «Барби», успокоенная перемирием в отношениях с Гиви, наступившим в Египте, продолжала встречаться с Ольгой. Но пришла весна, и у Гиви взыграло ретивое, он с новой силой ударился в любовные приключения. Для «Барби» «запахло жареным», так как он ещё и стал подозревать её в неверности. Не думаю, чтобы он догадывался, что она изменяет ему с женщиной, но в том, что у неё кто-то есть, сомнений у него, судя по всему, не было, так как он потребовал у неё ключи от квартиры и машины. А теперь подходим к самому главному. За ключами Гиви пообещал заехать к ней в пятницу. «Барби» в истерике помчалась к Ольге, и та, «добрая душа», пообещала уладить дела для своей «любимой». От «Барби» требовалось только одно: когда придёт Гиви, она не должна запирать входную дверь, а остальное не её проблемы.

Гиви приехал на квартиру «Барби» на такси, рассчитывая уже в дальнейшем пользоваться её машиной. «Барби» открыла ему дверь и, пропустив вперёд, оставила дверь приоткрытой. Но Ольга, сидя на лестнице выше этажом, не смогла сразу спуститься: ей помешала ты, придя на вызов в соседнюю квартиру. Подождав, когда за тобой закроется дверь, она спустилась и вошла в квартиру «Барби». Гиви стоял к ней спиной и лицом к своей бывшей подруге, они здорово ругались в этот момент. Когда «Барби» увидела вошедшую Ольгу с пистолетом, она, по её словам, просто обалдела. Гиви обернулся, чтобы узнать, что её привело в такое шоковое состояние, и получил пулю в лоб. «Барби», опять же по её словам, упала в обморок. Ольга же, положив пистолет в карман своей куртки, бросила сумку на стол и стала приводить в чувство «любимую женщину». Затем, пока Ольга расставляла на журнальном столике первую попавшуюся под руку посуду, «Барби» из спальни принесла халат, принадлежавший Гиви, и когда они вдвоём стали его переодевать, эта «розовая нимфа» снова попыталась завалиться в обморок. Ольга закончила работу самостоятельно, а потом, схватив сумку в одну руку (видимо, тогда и выпал её кошелёк), а другой поддерживая качающуюся «Барби», покинула квартиру, даже не подумав захлопнуть за собой дверь.