– Может, ещё не поздно? – простонала я.

– Ну что за женщина, уже остывает, а всё шутит.

– «Добрый» ты у меня, но даже не надейся, что я обижусь и подам на развод, – цедила я сквозь зубы. – И не надейся, что сегодня овдовеешь. На незалежной и самостийной Украине в таких случаях говорят: «Бачили очи, шо купували».

– Слушай, а ты что, хохлушка?

– Почти, пятьдесят на пятьдесят.

– Лучше бы я на шахидке женился.

– Извращенец!

На этой весёлой ноте в дверях гостиной появился охранник, несущий на руках жующего плюшку Вадима.

– Ваш малыш опустошал продовольственные запасы на кухне, – отрапортовал он. – Все ребята с поисков уже отозваны.

– Мамочка, – ревануло дитё во всё горло, – кусать хочу!

– Сейчас, – рванулась я с дивана. Боли в области желудка как не бывало.

– Завтрак уже накрыт, – продолжал басом рокотать охранник.

– Мамочка, а кто этот дядя? – спросил Вадим, показывая рукой на Георгия.

– Я твой папа, – ответил он, ничуть не смутившись.

– А где ты был? – ничуть не удивившись, продолжал допытываться ребёнок.

– Папа был в Лондоне, – блеснула я своей находчивостью.

– А-а-а, – протянул Вадим, – понятно, конечно, в Лондоне. Мамочка, я хочу кусать.

Мы дружной процессией прошествовали в комнату, где подавали завтрак. За столом уже сидели Ирка и Александр и… целовались.

– Доброе утро и приятного аппетита, – съехидничала я.

– И вам того же, – раздался дружный ответ.

Сев за стол, я потянулась за бутербродом с сыром и тут же получила лёгкий шлепок по рукам.

– Овсянка, мадам, – произнёс Георгий тоном Бэрримора из экранизированной «Собаки Баскервилей». – Ты теперь на строгой диете.

Ладно, ладно, мстительно думала я, подождём ночи, и тогда мы вернёмся к вопросу о диете. Дождавшись момента, когда Георгий увлёкся кормёжкой Вадима, я тут же цапнула со стола кусок ветчины и быстро затолкала в рот.

– А Влада ветчину ест, – тут же «заложила» меня крёстная.

– Пусть ест, – проговорил мой муж, даже не повернувшись, – у меня среди знакомых есть прекрасный патологоанатом.

Я подавилась проклятой ветчиной и закашлялась с такой силой, что, подумала, Георгий сегодня точно овдовеет. Град ударов, посыпавшийся на мою спину, не только выбил из меня кусок ветчины и все мысли, но и едва ли не душу. Вдоволь натешившись, муж милостиво положил в мою тарелку ещё порцию каши.

Наше веселье прервал телефонный звонок. Георгий взял трубку, и с первого же момента выражение его лица резко изменилось. Глаза заледенели, между бровями и в углах рта легли глубокие, как шрамы, морщины. Положив трубку, он вернулся к столу. Все молчали. Так реагировать можно только на очень плохие известия.

– Воронин, – произнёс он с трудом. – Воронин умер сегодня ночью.

Никто не произнёс ни слова. Расходились из-за стола также в полном молчании.

Через час после завтрака, уже приведя себя в порядок, мы собрались в гостиной, чтоб обсудить происходящее и выработать план дальнейших действий.

Говорили в основном мужчины, мы с Ириной соглашались или отвергали те или иные детали.

В итоге было решено, что мы с крёстной в течение трёх дней оформляем заграничные паспорта и уезжаем, забрав с собой Вадима, на Капри. Мужчины разбираются здесь с делами, и только тогда мы все можем вернуться.

Единственным моим условием было присутствовать на похоронах Марии Фёдоровны и Воронина. Мы все, Ирина, Вадим и я, были обязаны жизнью этим людям. Ирка меня поддержала, и наше условие было принято безоговорочно.

Первым этапом сегодняшнего дня было посещение квартиры Александра, где оставалась моя сумка с вещами, документами и спрятанным на самое дно оружием. Кроме этого, надо было наконец «освободить» находящихся там охранников. Второй этап разделял нас с крёстной на несколько часов. Необходимо было сфотографироваться и собрать нужные справки в паспортных столах по месту прописки. Потом мы должны были встретиться в ОВИРе, сдать документы и только после этого уже вдвоём отправиться по магазинам за покупками. Поездка к морю требовала определённой экипировки.

Наши мужчины должны были заниматься делами менее радостными. Они ехали с нами лишь до квартиры Александра, чтобы забрать оружие, и затем в морг судебно-медицинской экспертизы, где находились тела Марии Фёдоровны и Воронина.

Вадим оставался на попечении двух охранников, которые временно совмещали свою основную работу с обязанностями воспитателей.

На улице по-прежнему шёл дождь. Погода соответствовала нашему настроению. Мы выезжали на трёх машинах. Первая машина была забита охранниками, мы с Ириной во второй – на нашем любимом «Мерседесе», а мужчины завершали процессию в «Форде».

Мы ехали с крёстной, разговаривать не хотелось. Каждая смотрела в боковое стекло своей стороны.

– Несмотря ни на что, вчера было здорово, – я заговорила первой. – Просто кино.

Ирка молча кивнула. Разговор не клеился. Я откинулась на сидение и прикрыла глаза.

Да, всё именно как в кино. Если бы две недели назад мне сказали, что у меня, участкового терапевта районной поликлиники с незавидным статусом матери-одиночки, будет всё, я бы даже не стала продолжать разговор. Кстати, меня всегда оскорбляло выражение «мать-одиночка». Это мужчина, бросивший семью, – одиночка, а у меня есть сын и у моего сына есть я. Так почему же я одиночка? Почему напыщенные психологи вещают с телевизионных экранов, что неблагополучные дети в основном из неполных семей? Как хочется их спросить: а наличие мужа и отца-алкоголика – это полная семья? А отец-работяга, который день и ночь пропадает на работе, чтобы как-то свести концы с концами, это полная семья? А отец-бизнесмен, который днём на работе, а вечером в казино или ресторане, это полная семья?

Полная семья не определяется количеством её членов, она определяется только качеством их взаимоотношений. Мы с Вадимом – полная семья. Теперь рядом с нами Георгий. Вадим ещё малыш, но уже личность. Как у них сложится? Как у нас сложится? Нельзя жить всё время в празднике, от этого тоже устаёшь. Но ещё больше устаёшь от серых однообразных будней, где всё подчинено одной цели – выжить. Дотянуть до зарплаты и чтобы её вовремя дали, чтобы не повысили цены, чтобы, не дай Бог, не заболеть, не попасть под удар террористов, и ещё тысяча «чтобы»…

Неужели я заплатила все долги сполна и у меня и моего сына начинается новая жизнь? Неужели в наше время чудеса ещё возможны? Ну, возможны или нет, а это произошло. И надо попробовать научиться быть счастливой. Я постараюсь, и у меня обязательно получится…

– Влада, за что тебя хотят убить? – раздался Иркин голос.

– Что? – переспросила я. – А… убить. Не знаю. Уже столько думала, вспоминала. Картинка никак не складывается. Может, Георгий с его связями и деньгами сможет разобраться.

– Лада, мне страшно, – снова заговорила крёстная, продолжая смотреть в окно. – Мы с тобой столько пережили за эти несколько дней. В каком мире мы все живём? Есть ли ещё в мире ценности, соизмеримые с человеческой жизнью? Девять месяцев женщина с любовью вынашивает желанного маленького человечка, зачатого в любви, рожает его в муках. Затем этот малыш растёт, первый зубик, первый шаг и первое слово, детский сад и первые болезни, первый класс. Сколько счастья и переживаний, а потом всё заканчивается. Потом этот мальчик вырастает и встречает другого выросшего мальчика, который тоже прошёл весь этот путь, и они убивают друг друга. Зачем?! Ради чего?! Что они не поделили? У меня всё время стоит перед глазами наш Вадим. Такой маленький, беззащитный, весь мокрый, скрючившийся от холода на куче гнилых газет. А если бы мы не успели? А те парни на заводе, а Воронин, а Мария Фёдоровна? За что? Я не хочу иметь детей. Не могу так рисковать!

По лицу Ирины катились слёзы, которые она даже не пыталась вытереть.

Моя хорошая, добрая, всегда готовая прийти на помощь подруга переживала сейчас то, что помогли мне пережить мой муж и Семён Наумович. Я достала из бара бутылку водки и большой хрустальный стакан, наполнила его больше, чем наполовину, и сунула в холодные Иркины пальцы. Та, продолжая смотреть невидящими глазами в окно, машинально взяла стакан и, не отрывая взгляда от окна, сделала несколько глотков.

Эффект превзошёл все мои ожидания. Во-первых, она тут же перестала пялиться в окно, во-вторых, у неё сразу высохли слёзы, и в-третьих, она прекратила заниматься философскими изысками и самокопанием.

– Влада, ты что, сдурела?! – рявкнула она. – Мне плохо, но к смерти я ещё не готова. Ты зачем мне эту гадость дала?

– Именно для того, чтобы вернуть тебя к жизни, – произнесла я тоном «мудрого наставника». – И потом, нам с тобой так долго было плохо, а сейчас, когда всё стало меняться, ты начинаешь резать «правду-матку». Что ты хочешь услышать? Что ты во всём права? Да, ты во всём права. Тебе стало легче? Лично мне нет. Но ведь мы не говорили об этом, когда жили на грани фола. Почему мы не можем радоваться тому, что у нас есть? Мы с тобой живы, относительно здоровы, у нас есть личная жизнь. Правда, у тебя она была всегда, но сейчас, по-моему, появилась надежда на определённую стабильность. И ещё нас ждёт море, Капри и возможность, поменяв обстановку, постараться забыть… ну пусть не всё, пусть не забудем, но мы никогда, слышишь, никогда не захотим об этом вспоминать!

Ирка молча сделала ещё один большой глоток и, закашлявшись, вернула стакан в бар.

– Как можно пить такую гадость? – возмутилась она. – Ты бы мне ещё «ерша» сделала, совсем ополоумела. Ну хорошо, уговорила, Капри так Капри… О, смотри, мы, кажется, подъезжаем.

Действительно, наша машина неслась по широким проспектам спального района. Блочные высотки были одинакового грязно-белого цвета, их окна – серыми и какими-то безжизненными, а за ними были люди со своими страстями, слезами, радостями. У каждого из них своя жизнь, по-своему уникальная и необыкновенная. Сколько их, тех, о ком никто никогда не узнает? И сколько на свете мерзавцев, чьё лицо знает весь мир? Сколько их, живущих за счёт тех, кто прозябает в душных хрущёвках? По утрам давятся в общественном транспорте, чтобы добраться на работу, месяцами не получают и так мизерную зарплату, а возвращаясь с работы, мечутся по магазинам, чтобы найти продукты подешевле. Вечером те, кого так называемое «высшее общество» превратило в безликий «электорат», замирают у телевизора, бессмысленно уставившись в экран, перескакивая с канала на канал, с сериала на сериал, доводя себя до полного отупения, только чтобы не думать о собственной жизни и собственных проблемах. Такая жизнь была у меня почти две недели назад…

– Э, подруга, теперь ты закисла, – полувопросительно, полуутвердительно произнесла Ирка. Я кивнула головой и, взяв её бокал, одним глотком допила содержимое.

Кажется, на нашу реабилитацию потребуется больше времени и усилий, чем я думала раньше. Прошлое будет висеть над нами «дамокловым мечом». Говорят, что самое плохое в женщине – это память. Но разве только женщинам свойственно долго помнить плохое и быстро забывать хорошее? Скорее это недостаток всех взрослых людей. Только малыши не помнят зла и с охотой откликаются на добро. Я вспомнила сына, счастливо смеющегося, когда мы с ним играли и дурачились. Всё-таки я очень счастливый человек!

– Хватит улыбаться, приехали, выходим, – произнесла странно хихикающая Ирка, первая выпадая из машины. И она бы растянулась в ближайшей луже, если бы её вовремя не подхватил открывший нам дверцу машины охранник.

– Интересно, чем это вы занимались во время поездки? – прозвучал удивлённый голос Георгия.

– Злоупотребляли, – гордо ответила Ирка, мужественно стараясь удержаться на высоченных каблуках новых туфель. Она на них всё же устояла и, с видимым облегчением вцепившись в предоставленную Александром руку, прошествовала к подъезду.

– Тебе тоже нужна помощь, дорогая? – в голосе моего мужа сквозило ехидство.

– Благодарю, дорогой, я справлюсь, – ответила я тем же тоном. И хотя моя походка была твёрже, чем у крёстной, всё-таки с большим удовольствием приняла предложенную мне руку.

В квартире Александра был тот же порядок, что мы оставили, со скучающими у телевизора охранниками. Быстро разобрав свои вещи, я «сдала» оружие и чужой мобильник, и мы покинули гостеприимное жилище, разъехавшись на машинах в разные стороны.

Очередной безумный день продолжался. Фотограф, паспортный стол, снова фотограф, чтобы забрать готовые снимки, ГОРОВИР и встреча с Иркой, а затем магазины, магазины и магазины…

Мы возвращались домой в полумёртвом состоянии. Откинувшись на заднем сидении машины, мы были не в силах обсуждать ни какие-либо дела, ни поездку, ни покупки. Ноги гудели и отказывались слушаться. Всё тело ныло. От бесчисленного количества примерок в голове всё перемешалось, перед глазами безостановочно плыли разноцветные круги. Очень хотелось пить, но одна мысль о том, что для этого надо приложить усилия, а именно протянуть руку к бару, достать бутылку, открыть её, налить воду в стакан, приводила в трепетный ужас. Но умирать от жажды в тридцати сантиметрах от полного бара – глупее не придумаешь. Ирина, видимо, думала о том же, потому что наши руки потянулись одновременно в одном и том же направлении – бутылки с минеральной водой. Жизнь продолжалась!

Хорошо, что дорога заняла более часа времени и, подъезжая к дому, мы уже могли говорить и самостоятельно двигаться.

В большой гостиной нас встретили один из оставленных с Вадимом охранников и жгучая брюнетка лет двадцати пяти в чёрном, туго облегающем необыкновенной стати тело, платье с оголёнными плечами и глубоким декольте. У неё были длинные и очень красивые ноги, которые она демонстрировала с явным удовольствием. Чёрные модельные туфли на огромных шпильках делали девушку непомерно высокой и стройной. Её миндалевидные глаза с нескрываемым и насмешливым любопытством медленно скользили по нашим лицам, одежде и обуви.

– Ну-с, и кто же из вас новая пассия моего брата? – вальяжно произнесла она, едва шевельнув пухлыми губками, покрытыми кроваво-красной помадой.