Контрастный душ, конечно, эффективное лечение при многих дискомфортных состояниях, но, наверное, у меня был более тяжёлый случай, так как легче не становилось. Зеркало тоже не радовало. Припухшие веки и нос, знакомые чёрные синяки под глазами, за одну ночь вернувшиеся на своё место, и покрытые запёкшейся коркой искусанные до крови губы. «Да, хороша как никогда!» – процедила я сквозь зубы и отвернулась от собственного отражения. Но, нравится оно мне или нет, в таком виде показываться нельзя. Не поймут. Подойдя к трюмо, где со вчерашнего дня громоздилось невероятное количество баночек, скляночек и флакончиков, а также куча другой косметики, которая при определённых навыках может из любой дурнушки сделать первую красавицу, я затосковала. В конце концов, методом проб и ошибок, моё лицо приобрело относительно узнаваемые черты. Лишь глаза оставались болезненно тусклыми. Водрузив на нос солнцезащитные очки, я осталась относительно довольна собой. Надев старые джинсы и свитер (мне, видно, уже не суждено было избавиться от озноба, да и на улице лил непрекращающийся и далеко не летний дождь), я, наконец, осмелилась выйти из спальни.

В комнате для завтрака Мария Фёдоровна самоотверженно боролась с Вадимом, безуспешно пытаясь накормить его завтраком. Они буквально с ног до головы оба были вымазаны кашей и каким-то вареньем. Всё происходящее вызывало у «мелкого чудовища» бурю неимоверного веселья.

Моё появление осталось незамеченным, так как битва двух «титанов» за сахарницу была в самом разгаре.

Первой меня заметила Курочка и на секунду потеряла контроль над происходящим. Вадимка незамедлительно этим воспользовался и, опрокинув сахарницу, высыпал всё её содержимое к себе в тарелку, где уже высилась приличная гора варенья. Всё это было ознаменовано жутким визгом, означающим достижение пика восторга, венчающего сбывшееся желание.

Выдержать всё это в данный момент было выше моих сил.

Я попросила принести мне кофе в комнату и, оставив без ответа недоумённо-встревоженный взгляд Курочки, вышла.

Вадим не заметил моего присутствия, так как, оставшись без присмотра и завладев солонкой и перечницей, самозабвенно манипулировал ими над своей тарелкой.

Вернувшись в комнату, я бесцельно несколько раз обошла её. Затем, устроившись в кресле, бездумно стала смотреть в окно на дождь. Состояние было такое, как будто я только что перенесла очень тяжёлую болезнь. Каждое движение, каждое слово давалось с большим трудом. И было лишь одно желание: вот так, расслабившись, сидеть в кресле и ни о чём не думать, и главное, чтобы сейчас меня никто не трогал… Кажется, это уже второе желание.

Мои подсчёты прервал тихий стук в дверь.

– Да, войдите, – произнесла я, не оборачиваясь.

– Я принесла вам завтрак и кофе, или, если вы передумаете – липовый чай с медом – прозвучал за моей спиной мягкий голос Марии Фёдоровны.

– Спасибо. А с кем сейчас Вадим?

– Пришли ребята из охраны, и они сейчас соревнуются, кто быстрее съест кашу.

– Спасибо. Это вы здорово придумали, – с усилием поддержала я разговор.

– Владислава Владиславовна, как вы себя чувствуете?

У меня едва не вырвалось: «Плохо, очень плохо», но Курочка услышала совершенно противоположное:

– Спасибо, Мария Фёдоровна, всё хорошо. Пожалуйста, попросите накрыть обед в тринадцать часов и после него Вадима укладывать спать не надо, – и, помедлив, добавила: – Мы уезжаем.

Я не видела её лица, но почувствовала, что комната до краёв наполнилась её растерянностью. Мне больше не хотелось разговаривать, и я вновь повернулась к окну. Мария Фёдоровна – замечательный человек, мне её будет не хватать, вышла из комнаты, не произнеся больше ни одного слова.

Крепкий кофе и сигарета утром натощак – прямой и достаточно короткий путь к раку поджелудочной железы. «Большие знания рождают большую скорбь, и… дают возможность сохранить остатки здоровья», – думала я, вернув сигарету обратно в пачку. Если я буду продолжать столько курить, то моя кожа приобретет «живенький» коричневатый оттенок и будет похожей на столетний пергамент. А моему сыну нужна здоровая и сильная мать, которую ждет впереди детский сад, школа с выпускными экзаменами и дальше… Нет, дальше лучше не загадывать, а то точно закурю, и я решительно убрала сигареты с глаз долой.

Надо думать о чём-нибудь хорошем. Такие темы, как личная жизнь, финансы, политика, точно вгонят меня в глубокую депрессию. Вадим… Я улыбнулась. Да, это, конечно, поднимает жизненный тонус. Особенно когда вокруг него крутится масса людей. Один с ним играет, другой убирает, третий стирает, четвёртый готовит, и ребёнок ни на минуту не остаётся без присмотра. Тогда это весело, а когда ты одна, дитё, как ураган, носится по квартире, разнося всё в пух и прах, здесь не до смеха. К вечеру устаёшь так, что хочется покончить жизнь самоубийством, причём достаточно мучительным способом – например, путём самосожжения… Однако и чувство юмора у меня, прямо у самой мороз по коже. Так отвлечься не получается.

Хорошо, подумаем о том, как жить дальше. Домой, после всего, что там произошло, да ещё с маленьким ребёнком, ехать нельзя, вот это уж действительно самоубийство. Остановиться у Ирки. Это, конечно, вариант, но маленькая однокомнатная «хрущёвка» – более двух-трёх дней ни она нас, ни мы её не выдержим. Хотя именно через пару дней можно уехать к Глаше под Лугу. Недельку передохну там и, оставив Вадима, вернусь в Питер. Необходимо разобраться в происходящих событиях… Решено, так и сделаю, а дальше посмотрим.

Я решительно поставила чашку с недопитым кофе и встала с кресла. Взяв из шкафа свою дорожную сумку и окинув прощальным взглядом немыслимое количество шикарной одежды, без сожаления захлопнула его дверцы.

Сумка с момента моего приезда не разбиралась, поэтому хлопот не доставила. Единственно, что я вновь перебрала свои вещи и более аккуратно их сложила.

Пребывая в комнате, где мне очень хотелось уничтожить любые следы своего пребывания, я задержалась у кровати и, подняв подушки, не выдержала, прижала их к своему лицу. Такой знакомый терпкий запах Георгия переполнил меня щемящей тоской. Что я делаю? Надо остаться – и будь что будет. Ещё немного, ну совсем чуть-чуть побыть с ним рядом. Много ли мне надо? Да, пожалуй, мне надо много, если не сказать всё. Или ничего. На безрыбье у меня рак никогда не будет рыбой. И больше всего не хочется ощутить себя здесь лишней. Я не могу позволить себе рисковать своим человеческим достоинством. Пожалуй, это одно из тех немногих элементов роскоши, которые я ещё могу себе позволить…

Обед и последующие сборы проходили в тягостном молчании. Никто никого ни о чём не спрашивал. Единственный вопрос: «Куда едем?» задал Воронин, когда мы уже сидели в машине. И, получив ответ, включил зажигание.

– Подождите, пожалуйста! – остановила я его. – Я, кажется, в своей комнате оставила зарядное устройство для телефона.

Покраснев от неловкости за происходящее, я выбралась из машины и почти бегом устремилась в дом. Действительно, «зарядка» совершенно нахально лежала на самом видном месте моей спальни, на прикроватной тумбочке. Наверное, мои дела совсем плохи, если я уже не вижу даже того, что у меня находится перед самым носом.

Вернувшись в машину, я застала идиллическую картину. Воронин показывал Вадиму какую-то чёрную, размером с портсигар коробочку с экраном, на котором высвечивалась миниатюрная географическая карта. Дитё сосредоточенно слушало объяснения.

– Что это? – не выдержала я.

– У нас на каждой машине есть постоянно работающий датчик, сигнал, причём каждая машина имеет свой цвет сигнала, от которого передаётся на этот пульт. Его зона действия – около ста километров, – пояснил Воронин. – Вот этот красный – наша машина, а синий – «Форд», который будет следовать за нами.

– Здорово придумано, – кивнула я головой. – Значит, ваши машины практически нельзя угнать.

– Практически да, – согласился со мной Воронин.

Наконец наш уже ставший для меня привычным кортеж тронулся. «Форд» с охраной, туда же села и Мария Фёдоровна (ей зачем-то надо было в город), выехал первым, мы последовали за ним.

К Ирине мы добрались достаточно быстро и без приключений. В дороге я немного подремала, и этот кратковременный сон придал мне сил, как будто поставив стену между прошлым и настоящим. Голова была уже не такая тяжёлая и я могла понемногу мыслить, да и тело избавилось от ломящей усталости.

Остановившись у Иркиного кафе, мы все вышли из машины. Все молчали, никто не решался произнести прощальные слова.

– А можно у вашей Ирины кофе попить? – неожиданно спросил Воронин.

– Да, конечно! – как-то слишком радостно ответила я.

– Мы с Вадимом немного прогуляемся. Вы не возражаете? – деликатно осведомилась Курочка. – А то он не даст вам спокойно поговорить.

– Спасибо, Мария Фёдоровна, только недолго. На улице всё-таки слишком прохладно, да дождь вот-вот снова начнётся, – согласилась я.

В тот же миг Вадим с радостным визгом умчался к видневшимся невдалеке полуразвалившимся качелям. Курочка, тягостно вздохнув, потрусила за ним, а за ней потянулся один из охранников. Воронин с двумя другими направился за мной в кафе.

Ирка встретила меня с невыспавшимся лицом и совершенно обезумевшими от тревоги глазами.

– Ради Бога, что случилось? – буквально выпалила она. – Я всю ночь не спала!

– Слушай, дай мне кофе, – не ответила я на её вопрос и, кивнув в сторону охраны, добавила: – И ребятам тоже.

Разместившись за столиками (охранники сели за моей спиной у двери) в ожидании, когда официантка Леночка принесет заказ, я уже без лишних эмоций рассказала о звонке Георгия и его подруги.

Иркино резюме было категоричным и однозначным: «Все мужики сволочи», и она принялась пространно развивать свою мысль: что не напрасно Бог первым создал именно мужчину, – это был пробный вариант, а всем известно, что первый блин всегда комом. И вообще не родился ещё такой мужчина, который был бы достоин хотя бы одной женской слезы, тем более нашей с ней. И я должна обязательно успокоиться: раз Георгий меня не оценил, это говорит лишь о том, что мы переоценили его умственные способности, оказавшиеся значительно ниже ватерлинии.

Один из очередных Иркиных «роковых» мужчин был моряком, которого она с лёгкостью поменяла на тоже «рокового» – кажется, бизнесмена. Единственно, что осталось от того моряка, это некоторые специфические словечки, произносимые моей подругой иногда даже очень к месту.

Все дальнейшее развивалось с безудержной стремительностью. На лице Иры вдруг возникло выражение крайнего удивления, которое мгновенно сменилось диким ужасом. Она оттолкнула от себя стол, и он, пластиковый, легкий, послушно, с неимоверным (как мне показалось – грохотом) стал заваливаться на бок. При этом Ирина одновременно, со всей силы схватила меня за руку и, падая на спину, дернула на себя. Последнее, что я увидела, заваливаясь на нее вместе со стулом, это то, как над краем упавшего стола взметнулись ее ноги. Над головой с такой силой грохнул выстрел, что у меня заложило уши.

В кафе стоял жуткий грохот ломаемой мебели и падающих тел, непередаваемый мат и леденящий кровь пронзительный женский визг. Я, лёжа ничком на полу, не могла видеть происходящее. По моему лбу прямо на глаза медленно стекала тёплая липкая жидкость. Кажется, падая, я здорово разбила голову о ножку стола. Раздалось ещё несколько выстрелов. Мне захотелось закричать, но из груди вырвался какой-то нечеловеческий хрип.

– Ты жива? – раздался где-то над моим ухом Иркин голос. – У тебя всё лицо в крови.

Она, вывернулась совершенно невероятным образом, и, скосив глаза, с испугом рассматривала мою физиономию. Я промычала в ответ что-то нечленораздельное. Кружевным рукавом своей белой блузки она протёрла мне лицо, и я смогла открыть глаза, залепленные засыхающей кровью. Где-то над головой прогрохотал ещё один выстрел, который заставил нас с Иркой буквально вжаться в покрывающий пол линолеум. Затем воцарилась тишина, прерываемая чьими-то всхлипами и стонами. Мы с крестной, посмотрев друг на друга, почти одновременно приподнялись с пола.

Кафе было в руинах. Вокруг валялись обломки мебели и осколки битого стекла. Возле входной двери неподвижно лежало несколько мужских тел. Узнав Воронина, я на четвереньках быстро поползла к нему. У него из правой половины грудной клетки обильно текла кровь. Он хрипел, на губах пузырилась кровавая пена. Мелькнула мысль, что, вероятно, задето лёгкое. Я стянула с ближайшего стола скатерть и, скомкав её, с силой прижала к кровоточащей ране.

– Вызывай скорую! – крикнула я голове барменши, появившейся над стойкой бара.

Из остальных охранников, один был убит выстрелом в грудь, другой лежал без сознания, но был без видимых повреждений и, главное, жив. Здесь же рядом лежали, не подавая признаков жизни, два совершенно незнакомых мне парня в почти одинаковых чёрных кожаных куртках.

Кое-как самостоятельно приняв вертикальное положение, я попыталась, подхватив Воронина под мышки, приподнять его и усадить. Боже мой, какой он был тяжёлый! Ирка, рванувшись мне на помощь, уцепилась в Воронина смертельной хваткой, и мы вдвоём, наконец, справились с этой нелёгкой задачей.

– Влада, он кто? – спросила Ирка, едва переводя дыхание. – Он так дрался, я даже в кино такого не видела.

– Это переодетый Брюс Ли, – горько усмехнулась я, – а вообще-то начальник охраны.

Конец фразы буквально застрял у меня в горле. В дверном проёме, из последних сил одной рукой держась за косяк, а другую с силой прижимая к животу, откуда непрерывно струилась кровь, с лицом, покрытым смертельной бледностью, стояла Мария Фёдоровна.

– Они забрали Вадима, – прошептала она одними губами, медленно оседая на пол.

Я, не помня себя, подскочила к ней.

– Что ты сказала?! Что ты сказала?! – кричала я ей в лицо, совершенно обезумев от ужаса и с чудовищной силой тряся за уже безжизненные плечи.

– Лада, она мертва, она уже мертва, – твердила Ирка, пытаясь оттащить меня от бездыханного тела. – Она сказала, что они забрали Вадима.