«Блестящая» мысль! В итоге можно получить весьма «забавный» результат. «Хищник» заглатывает наживку и с успехом сматывается, сыщики остаются у разбитого корыта, а я остывая, естественно, в красивой позе, отправляюсь в клеёнчатом мешке прямёхонько на приём к патологоанатому. Весьма радужные перспективы. Нет уж, оставим подобные дикие фантазии для киношников. Какие ещё могут быть варианты решения данной проблемы? Извечный вопрос, мучающий русскую интеллигенцию: что делать? Ответ: первое – это привести себя в порядок, а второе – дальше посмотрим.

Следующие полчаса я провела в привычной борьбе с собственной внешностью, и победа вновь осталась за мной.

В комнате я нашла свою одежду (джинсы и рубашку) аккуратно сложенными, явно чужими руками, на стуле. Одевшись, покинула свои апартаменты. Заглянув в детскую и никого там не застав, двинулась дальше. Двигаясь наобум в надежде встретить хоть одно живое и желательно знакомое лицо, я случайно забрела в большую гостиную, где и застала сцену из «Ревизора» в современном исполнении. Здесь были Курочка, Иван, несколько незнакомых мне лиц – видимо, прислуга, и в центре этой группы, возле груды разноцветных осколков, стоял испуганно улыбающийся Вадим.

– Что здесь произошло? – спросила я дрогнувшим голосом, уже понимая, что случилось что-то непоправимое и весьма неприятное.

– Мамочка! – горько зарыдал малыш и со всех ног бросился ко мне.

Подхватив его на руки, я тут же его осмотрела. Новых царапин и порезов не было.

– Что случилось? – повторила я свой вопрос, крепко прижимая к себе Вадима.

– Он разбил очень древнюю китайскую вазу, принадлежавшую династии… – договорить Курочка не успела: в её кармане зазвенел телефон. Вздрогнув от неожиданности, она тут же достала трубку и, даже не взглянув на номер, с готовностью ответила: – Здравствуйте, Георгий Владимирович. Да, здесь. Одну минуту, сейчас передам трубку.

– Это вас, – произнесла она, протягивая мне трубку.

Вадим, перестав рыдать и заинтересовавшись происходящим, продолжал крепко обнимать меня за шею.

– Да, я слушаю, – сказала я в трубку.

– У тебя всё нормально? – спросил обеспокоенно Георгий.

– Не совсем, – начала я издалека. – В моём мобильнике сел аккумулятор, а зарядное устройство, естественно, осталось дома. И ещё Вадим разбил редкую вазу, принадлежавшую какой-то древней китайской династии.

– Он не поранился осколками?

– Нет.

– Хорошо, что не произошло ничего страшного. Успокой его, Вадим наверняка очень перепугался, и поцелуй за меня. Насчёт вазы не расстраивайся: пусть это будет самая большая наша с тобой потеря, а с мобильником мы решим. Я не смогу приехать, обстоятельства изменились, и мне надо срочно лететь в Лондон. Меня не будет несколько дней. Сегодня вечером к вам приедет Воронин. Ты будешь под надёжной охраной и можешь съездить в город купить всё, что тебе нужно. Воронин привезёт кредитную карточку, по ней кредит не ограничен. И, пожалуйста, не перебивай меня всякими глупостями, – прервав мою попытку вмешаться в его монолог, он добавил: – Обязательно купи Вадиму какую-нибудь хорошую игрушку, ребёнку надо снять стресс. Да, и не вздумай его наказывать. Всё, я тебя люблю и крепко целую.

– Я тоже, – только и успела я ответить.

Вернув Курочке телефон и покрепче прижав к себе всё ещё вздрагивающего Вадима, я вместе с ним покинула гостиную и направилась в детскую. Понурив голову, Иван поплёлся за нами.

– Служить в отряде «морских котиков» или спецназе, наверное, легче, чем работать гувернёром, – бубнил он мне в спину.

– Если вы мечтаете о военной карьере, то я постараюсь, чтобы вам дали хорошую характеристику, – «подбодрила» я его.

– Какая у меня теперь карьера? – чуть не плача, продолжал Иван. – За эту вазу я буду расплачиваться до конца жизни, и не только я, но мои внуки в десятом поколении, если, конечно, они у меня будут.

– Не расстраивайтесь так, за Вадимом действительно сложно уследить. Просто в дальнейшем постарайтесь ограничиться играми в детской, если нет возможности выйти гулять в парк. – И я, таким образом, закрыла тему.

Весь оставшийся вечер мы старательно, в пух и прах, разносили детскую.

К ужину в доме, как по волшебству, из всех доступных, малодоступных и совсем недоступных мест исчезли мало-мальски бьющиеся предметы.

С приехавшим Ворониным мы договорились прямо с утра поехать в город.

После ужина мне предстояло сделать два дела: поговорить с Курочкой и позвонить крёстной.

Разговор с Марией Фёдоровной был достаточно короткий. Она с видимым удовольствием согласилась сопровождать меня по магазинам, чтобы помочь с покупками.

Дозвонившись к Ирке, я минут десять не могла прервать её тираду, в которой было единственно достойное леди слово – «привет», всё остальное – «непереводимый фольклор», и суть заключалась в единственном: куда я пропала и как она по этому поводу переживала. Когда она на секунду замолчала – наверное, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха, я быстро выпалила: «Я жива, здорова, у меня всё прекрасно, завтра заеду к тебе на работу» и быстро положила трубку.

Вернувшись в свою комнату и наконец обнаружив скрытую за портьерой дверь в детскую, я зашла к своему малышу, чтобы поцеловать перед сном. В детской был абсолютный порядок, а Вадимка, разметавшись на шелках и атласах, спал беспробудным сном. Чмокнув его в душистую щёчку и поправив всё, что можно, так, чтобы не разбудить моего котёнка, я тихонько прикрыла за собой дверь.

Спать не хотелось. Я вышла на террасу, где теперь стояли пара плетёных кресел и столик. На столике в серебристой вазе горкой лежали экзотические фрукты. Дождь давно закончился, и было значительно теплее, чем вчера. Луна на тёмном небе светила ровно, мягко и холодно. Не было ни одного облачка.

Удобно устроившись в одном из кресел, я вновь увидела знакомый силуэт собаки. Дружелюбно помахав ей рукой, не была удостоена ответа. Собаку можно понять. Мы не столь близко знакомы, чтобы так по-панибратски приветствовать кого бы то ни было, говорил её гордый вид, и через миг она тихой тенью исчезла в темноте.

Парк наполнялся звуками ночной жизни: где-то застрекотали цикады, плеснула вода в озере, робко начинали пробную распевку лягушки.

В голову начали лезть всякие глупости: а не слишком ли всё гладко и замечательно складывается? Как показывает моя жизненная практика, после даже самой маленькой удачи на мою голову сваливается такая куча неприятностей, что лучше бы этой удачи не было совсем. Следовательно, исходя из устоявшейся закономерности, надо, изображая «Титаник», ожидать появления айсберга, или, в худшем случае, неприятности накроют лавиной. Это не пессимизм, а здоровые реалии моей жизни. Если, конечно, вдруг кто-то наверху что-нибудь не перепутал и я действительно встретила того единственного и неповторимого, о котором мечтает любая женщина, даже самая ярая феминистка. Ведь если не верить в чудеса, то они и не будут происходить.

И вообще ещё неизвестно, кто должен больше благодарить судьбу за эту встречу в автобусе: я или Георгий. Эта мысль меня развеселила. Ну а возникающие проблемы буду решать по мере их поступления. И, от души потянувшись, я отправилась спать.

Утро было прекрасным. Солнце, внезапно вспомнив, что сейчас по календарю конец весны и через пару дней начинается июнь, а не октябрь, щедро рассыпало золото своих лучей. Через открытое окно струился пьянящий аромат парка. Птицы, сойдя с ума от радости, пели одновременно на разные лады, приветствуя праздник жизни, начинающийся с рассветом.

Часы показывали без двадцати семь утра, и я, всегда любившая допоздна валяться в кровати (хотя с Вадимом это было максимум до девяти утра), с удовольствием покинув тёплую постель и выйдя на террасу в одной пижаме, окунулась во влажную прохладу утра.

От открывшегося вида захватывало дух. Первое впечатление было, что это не настоящая природа: не может настоящее быть так прекрасно. Казалось, это великолепие – лишь искусная декорация, расписанная величайшим живописцем. Парк купался в утренних лучах солнца. Воздух был чист и прозрачен, мне даже чудился его мелодичный перезвон. Солнце оплетало золотым кружевом каждый листочек, цветок, травинку, которые, нежась в его лучах и боясь пошевелиться, блистали, как драгоценными каменьями, каплями росы. Вокруг озера раскинулись необыкновенной красоты клумбы, беседки, в искусственно созданной горе притаился небольшой грот. Огромные вековые деревья, словно часовые, окружали этот Эдем. Между ними в разных направлениях шли аллеи, охраняемые мраморными статуями.

Положив руки на холодный мрамор балюстрады, я не могла пошевелиться, не могла оторвать глаз от этой картины, не могла надышаться этим воздухом.

– Владислава Владиславовна, доброе утро, – раздался за моей спиной голос Курочки. – Я стучала минут пять. Вы не отзывались, и я забеспокоилась.

– Мария Фёдоровна, вы только посмотрите, как красиво.

– Да, я с вами согласна, здесь просто чудесно, но завтрак через десять минут будет на столе. Вы ещё не одеты. Вадим уже встал и успел оборвать листья с фикуса в зимнем саду.

Очарование утра сразу пропало.

– Как?

– Подтащив скамейку к фикусу, он достал до листьев бедного растения.

– Как он попал в зимний сад?

– Он говорит, что путешествовал.

– А зачем ему были листья?

– Говорит, цветы для мамочки. – Курочка, не выдержав, рассмеялась так заразительно и по-девичьи звонко, что я, не удержавшись, улыбнулась.

– Надеюсь, в этом доме нет зоопарка, иначе он завтра заберётся туда и пострижёт льва, выкрасит зелёной краской тигра, выщиплет хвост у павлина, а у слона отломает бивни.

– Нет, здесь нет зверинца, и теперь, я в этом уверена, не будет, – не сумев сдержать вздоха облегчения, произнесла Мария Фёдоровна.

Скрывшись в ванной комнате, я стремительно привела себя в порядок, воспользовавшись душем. Уложив волосы и надев брючный костюм, помчалась в комнату для завтрака. Я успела вовремя: Вадим при помощи фикусного листа пытался накормить кашей несчастного и заметно сдавшего за последнее время Ивана.

Увидев меня, ребёнок тут же бросил испачканный кашей лист гувернёру на брюки и, схватив в одну руку ложку, а в другую бутерброд с сыром, стал быстро уплетать завтрак, с умилением кося глазками в мою сторону. Возле моей тарелки лежала целая охапка этих треклятых листьев. Я чмокнула его в макушку и, сев за стол, решила провести воспитательную беседу, но Вадимушка так активно давился ненавистной кашей, что первые же слова застряли у меня в горле.

– Детуня, я люблю тебя, и эти листочки очень красивые, но давай постараемся больше никого не огорчать, – и я глазами показала на глубоко расстроенного Ивана, размазывающего салфеткой кашу по своим светлым брюкам.

Вадим, перепачканный всё той же кашей и маслом от бутерброда, бросил ложку в тарелку, вызвав значительный фонтан брызг, разлетевшийся во все стороны, от которых я успела профессионально увернуться, а увлечённый брюками Иван, естественно, нет. Теперь гувернёр представлял собой ещё более душераздирающую картину. Каша была в его волосах, на лице и светлой рубашке. Вадим, подбежав к Ивану, обнял его и, целуя, прощебетал: «Давай помилимся, давай длужить». Когда в комнату вошла Курочка, Иван с выражением лица жертвенного ягнёнка, окончательно покорившегося судьбе, представлял собой «кашу с маслом». Картина была жуткая и комичная.

У Марии Фёдоровны заметно дрогнули губы, но, овладев собой и ситуацией, она холодно произнесла: «Иван Ильич, прошу вас после завтрака зайти ко мне» и, резко развернувшись, вышла из комнаты.

Расставшись с Иваном после завтрака, мы с Вадиком больше его никогда не видели. Он был уволен и, как потом рассказала Курочка, покидая негостеприимный дом, даже отказался получить выходное пособие.

Вадима мы решили оставить дома на попечении охранника Николая Игоревича (синеглазый брюнет с небольшим шрамом на левой щеке и носом в виде сливы – след близкого знакомства с моим сыном во время его переезда от Глаши). Николаю были даны самые жёсткие инструкции: умереть самому, но ребёнок должен быть жив, здоров и весел, а также желательно, чтобы дом не очень пострадал. Охранник был суров и сосредоточен, и по его виду я поняла, что с первой частью задания он справится и с Вадиком ничего не случится, а вот со второй… Но это не моя головная боль, я Георгия предупредила и теперь умываю руки.

Наконец выбравшись из дома и удобно устроившись на кожаном сидении уже знакомого мне «Мерседеса», мы одновременно с Курочкой облегчённо вздохнули. За рулём, как всегда, был Воронин, рядом с ним сидел второй охранник. Перед нашей машиной ехал чёрный джип, где также было несколько человек из охраны. Таким «президентским кортежем» вы выехали в город (не хватало только эскорта мотоциклистов и впереди милицейской машины с мигалкой). Озвучив эту мысль Воронину, я поинтересовалась, зачем нам вторая машина. Его ответ был достойным. «Насчёт мотоциклистов и милиции нет проблем, только скажите, а вторая машина – на всякий случай, вдруг эта сломается», – произнёс он тоном Георгия.

Посещение элитных бутиков едва не сформировало у меня стойкое расходящееся косоглазие – когда глаза упорно смотрят в разные стороны. Между тем самое приятное было не количество и качество вещей, предоставленных на выбор, не почтительное внимание продавцов, заинтересованных всучить тебе не просто дорогую вещь, а именно то, в чём можешь почувствовать себя по меньшей мере королевой Англии. Да и то, что я могла себе позволить не интересоваться стоимостью приобретаемого, тоже, оказывается, имеет определённое влияние не только на настроение, но и на манеру поведения. Конечно, это не привело к тому, что я стала говорить повелительным тоном или обращаться к продавцам на «ты», но, пожалуй, впервые у меня не возникало чувства неловкости, когда приходилось, мотивируя только тем, что тебе в этой вещи неудобно, просить показать что-нибудь ещё. Единственная, первая и последняя моя попытка узнать цену очень понравившегося мне тёмно-бордового вечернего платья из китайского шёлка ненавязчиво была пресечена Марией Фёдоровной.