Дорогой Михаил Михайлович,

Позавчера я в типографии подписал к печати всю книгу. Прочел я в ней всё, кроме статьи Грегуара: ее два раза читал он с Бургиной, и времени больше не было. В типографии позавчера я только просмотрел все поправки в художественном отделе и оглавление. Вера Александровна <Александрова>, тоже приехавшая туда на несколько часов, любезно просмотрела всю публицистику, в том числе и статью Грегуара. Должен с сожалением сказать, что при просмотре в типографии не все сделанные [мною] исправления оказались вставленными, были ошибки и пропущенные строки. Конечно, я всё опять выправил и вставил, но у меня и теперь нет уверенности, что ошибки будут выправлены или что при их выправлении не будет сделано новых.

Ваша рецензия о книге Маклакова очень хороша. Она помещена [в начале библиографии] после статьи Грегуара. Оказалось с ней именно 312 страниц. Вчера я получил Ваше заказное письмо и тотчас поговорил с Марьей Самойловной. Мы (она и я) вполне сочувствуем Вашей мысли об увеличении книг: не скрою, при новом чтении всей 12 книги она меня огорчила, – уменьшение размера очень сказалось на ценности журнала. Но у нас вообще все 4 года нет никакой финансовой «базы»: мы ведь существуем от книги к книге, и так же мало можно поручиться, что будут выходить годами книги в 304 страницы, как можно принять обязательство относительно регулярного выхода книг в 320 или 336 страниц. Мы можем поручиться лишь в том, что если журнал рано или поздно прекратится, то мы вернем подписчикам деньги. Остальное зависит от тиража и от того, будут ли «спонсоры» вносить и далее свои взносы, окажутся ли новые спонсоры. Марья Самойловна, как всегда, говорит, что мы будем существовать «вечно». Я далеко не так в этом уверен. Как бы то ни было, не заглядывая далеко в будущее, думаю, что для 13-ой книги надо принять Ваше предложение: 320 или 336 страниц. Я даже пожалел, что под оглавлением поместил повторное сообщение: вместо прежних трех книг в год по 400 страниц журнал будет выходить четырьмя книгами по 304 страницы. Но это было сказано в тысяче разосланных циркуляров, и без этого выпустить уменьшенную книгу нельзя, так как, кроме получивших циркуляры подписчиков, у нас есть простые покупатели. Что ж, если они в июне получат не 304 страницы, а 320 или 336, то это будет для них приятный сюрприз.

Теперь вопрос о Б. Иванове и пр. Не скрою, меня изумило письмо Сергея Петровича <Мельгунова> (при сем его возвращаю) и прилагаю копию моего письма к нему[825] от 20 декабря[826]. Почему изумило? 1) Сергей Петрович был 27 февраля как громом поражен сообщением о статье Николаевского!!! Вы увидите, что за два месяца до того он получил (тогда же подтвердил мне, что получил) мое письмо об Иванове, в котором я ясно сказал ему, что против помещения статьи Иванова. 2) Я совершенно ясно изложил единственную причину, по которой я против помещения ее, – указал даже страницу в ней. Почему же С.<ергей> П.<етрович> спрашивает, в чем дело, «какая фраза» и т. д.? 3) Почему С.<ергей> П.<етрович> Вам пишет, что я нашел статью Иванова интересной и хорошо написанной (это правда), и не добавляет ни слова из всего остального в моем письме?! Ведь Вы имели бы право сделать вывод, что я ему пишу не то, что говорю Вам! Именно поэтому я прилагаю при сем копию моего письма к Мельгунову. 4) С.<ергей> П.<етрович> совершенно запутывает существо моего расхождения с ним. То, что в России были пораженческие настроения, – более чем вероятно. Но я отроду не предлагал скрывать их, и я просто не понимаю его слов: «как историк, я не мог себе представить, что надо скрывать факты». Дело идет никак не о фактах, а о том, можно ли печатать статьи людей, выражавших во время этой войны эти пораженческие настроения и проявлявших «положительное отношение к немцам». Нисколько ни в какой мере не сравниваю Иванова с ген.<ералом> Власовым, но с точно таким же правом С.<ергей> П.<етрович> мог бы обвинить меня в скрывании власовщины, если бы я высказался против помещения статей власовцев! К сожалению, тут спор, однако, у меня с ним отнюдь не о словах. Сергей Петрович ясно и невозмутимо пишет: «У меня сейчас имеется докладная записка немцам одного московского историка… Очень хороший, благородный и демократический человек». Здесь я должен был бы поставить три строчки восклицательных знаков. Очевидно, С.<ергей> П.<етрович> считает, что можно во время войны подавать доклады немцам (т.<о> е.<сть> гестапо) и оставаться после этого благороднейшим незапятнанным демократом. Если так, то я должен повторить, что мне его «принципиальность» в ненависти к большевикам становится малопонятной. В этом отношении он мог бы многому поучиться у ген.<ерала> Деникина, «бегство» которого, по-видимому, так раздражает Сергея Петровича.

Думаю, что Вы в этом со мной согласны? Если С.<ергей> П.<етрович>, снабжающий нас материалом, намерен прислать нам творчество благородного демократического историка, то не сомневаюсь, что Вы к возможности печатания такого материала отнесетесь так же отрицательно, как я. Не говорю этого о статье Иванова. Все-таки он говорит не о себе, а о «людях из нашей среды». Лично я по-прежнему против помещения его статьи. Но так как и сам С.<ергей> П.<етрович> предлагает выпустить одиозные пассажи и так как Вы хотите указать, что печатаете это лишь как информацию, то я особенно не возражаю. Риск заключается в том, что в Париже, например в журнале Сергея Петровича, этот Иванов может высказаться яснее и подробнее о «людях из нашей среды». Тогда мы окажемся в не очень приятном положении. Вы хотите открыть новый отдел. Вопрос в том, от кого именно мы будем получать материалы? Есть невозвращенцы – и невозвращенцы. Я решительно против того, чтобы, хотя бы в особом отделе и с редакционной оговоркой, печатать что бы то ни было, исходящее от людей, которые сочувствовали немцам или возлагали на них надежды. Такая информация, какую дал нам Гуль – Новиков, очень ценна и интересна. Но уже против Иванова-Разумника[827] с его информацией я возражал бы.

Ваш план 13-ой книги вполне хорош. Нельзя ли получить «впрок» несколько небольших рецензий? Если бы они у нас были, то мы 12-ую книгу могли бы выпустить в размере 320 страниц почти без всякого лишнего расхода.

Простите меня, я еще не прочел статьи Вельмина. Прочту сегодня и напишу Вам. Но он опять мне написал о своем желании (разумеется, «объективно») разоблачить политику старого польского правительства. По моему мнению, нам помещать такую статью не следует. Это только лить воду на мельницу большевиков. Вдобавок это теперь так же малоинтересно, как разоблачать политику Плеве или президента Кулиджа[828].

Прилагаю новый шедевр неутомимой госпожи Нейберг. Думаю, что Вы были совершенно правы, не приняв Болотова и поэмы. Мы их вернем авторам. Возвращать рукопись Мазуровой, кажется, не нужно: ведь она пролежала у Михаила Осиповича больше года, и автор ее не требовал.

С утра не отхожу сегодня от радио. Я все-таки надеюсь, что войны не будет[829].

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

Машинопись. Копия. BAR. Aldanov. Carbons 2.