Розмари

Мир снаружи безмолвен. Даже для меня слишком тих. И хоть я ценю эту тишину, она больше похожа на затишье перед бурей, как принято говорить. Ни звука. Ни птиц. Ни ветра. Ни жизни.

Ничего.

Это лишь подтверждает, что сегодня нет ни малейшей причины вставать с постели. И все же я не сплю уже несколько часов. Упираюсь взглядом в потолок, пока глаза не начинает жечь, а грудь не сдавливает от того, что я изо всех сил стараюсь заглушить внутри. Бросаю взгляд на часы: шесть утра. Ладно, пожалуй, кофе может стать достаточным поводом покинуть кровать.

С глубоким вздохом, не обуваясь, плетусь на кухню. Солнечные лучи с трудом пробиваются сквозь листву и падают в мое окно. Я распахиваю створку, впуская в комнату свежий воздух. По телу пробегает легкий озноб — ночью прошел дождь, и теперь зелень за окном заиграла еще более яркими, сочными оттенками.

Я нащупываю кнопку кофеварки, и горячая струя медленно наполняет чашку. Сию же секунду комнату окутывает густой аромат орехового кофе.

М-м-м… что может быть лучше для начала дня? Осторожно прислоняюсь к кухонной стойке с теплой чашкой в руках и легонько дую на поверхность, прежде чем сделать первый глоток. Как вкусно.

И тут я слышу, как перед моим домом хлопает дверца автомобиля. Вероятно, просто сосед, но… в такой час это довольно необычно, даже в нашем оживленном городе. Любопытство берет верх. Я бесшумно подхожу к входной двери и заглядываю в глазок.

Глаза расширяются, когда я вижу такси и человека, который расплачивается с водителем.

— О Боже, — вырывается у меня, и я с безудержной эйфорией распахиваю дверь. — Что… что ты здесь делаешь? — кричу я, переполненная радостью, и спускаюсь по ледяным, все еще влажным ступеням. Но я совершенно не замечаю холода, ведь сейчас для меня существует только моя сестра, которую я давненько не видела.

— Сюрприз, сестренка, — с улыбкой говорит она, затем бросает сумку и обнимает меня так крепко, что чашка выпадает на мокрую траву. К счастью, она остается целой.

— Какой чудесный сюрприз! Почему ты не предупредила, что приедешь? — Я не разжимаю объятий.

— Потому что сюрпризы именно тем и хороши — они должны удивлять, — усмехается она и наконец отпускает меня, отступая на шаг и внимательно разглядывая. Но в ее глазах я вижу волнение. Тревогу из-за всего, что случилось за этот год.

Я рассказала Миле о Вэйле, не сразу, когда только познакомилась с ним и все закрутилось, а позже. Прежде всего потому, что он позаботился о том, чтобы правда о моем дедушке дошла до семьи. Она распространилась подобно пожару. Бабушка была в шоке и отказывалась верить, пока в конце концов не сдалась и призналась, что подозревала об этом. Мама поначалу тоже считала, что это глупая шутка.

Но услышав мое признание, она мне поверила. Бабушку обвинили в соучастии. Весь наш дом обыскали. Меня ни в чем не подозревали, но все же хотели убедиться, что не осталось никаких следов, поскольку все происходило в нашем саду. Слава Богу, Вэйл сумел уничтожить даже самую мелкую улику — каждую капельку крови в доме, особенно в спальне. Я тоже утверждала, что в то время, когда он исчез, меня не было дома.

Этот дом я продала через несколько недель после того, как все вышло из-под контроля. Сердце разрывалось от мысли, что приходится навсегда покинуть свое убежище, но это было единственным и верным решением. Я не могла вернуться туда, где моя жизнь так безвозвратно потеряла равновесие. Вскоре я узнала, что мужчины, которые тоже издевались над мной, были арестованы. К сожалению, один из них уже умер, а другой скончался незадолго до окончательного приговора. Двое остались в тюрьме.

— Пойдем в дом, холодно, — улыбаясь, я поднимаю чашку с травы. С усмешкой на губах она следует за мной, волоча чемодан.

— Ого, шикарно, мисс Гарн! У тебя теперь новая мебель, — она восхищенно оглядывает мое небольшое царство, ее глаза загораются. — Ну кто после этого скажет, что писатели не зарабатывают? — она подмигивает, и от этих слов мне снова хочется крепко ее обнять.

— Иногда просто необходимо сменить обстановку, — мягко улыбаюсь я.

Я продала хижину, но этот дом сохранила. Он находится достаточно близко, чтобы оставаться для меня родным, и в то же время достаточно далеко, чтобы держать воспоминания на безопасной дистанции.

— Сколько же времени прошло, — шепчу я, прижимаясь к ней.

Мила все знает. О том, что Вэйл убил моего деда. Что он преследовал меня. Что я, по сути, попросила его… лишить себя жизни. Но Мила никогда меня не осуждала. Единственное, на что она до сих пор сердится, — что я никогда не рассказывала ей о своем детстве.

— Если бы я знала, сама бы прикончила этого мерзавца, — сказала она тогда. А насчет Вэйла, что он всегда казался ей жутковатым. Теперь-то понятно, что не зря. Еще она говорила, что хотела бы лично поблагодарить его за то, что он отомстил за мое детское «я».

— У тебя найдется что-нибудь попить? — она устало опускается на мой диван.

— Конечно, сейчас принесу. Слушай… ты ведь была в Италии? — спрашиваю я, направляясь на кухню.

Легонько толкаю дверь, оставляю ее открытой, чтобы продолжать разговор.

— Да, и представляешь, почему я такая вымотанная? Провела почти десять часов в самолете только чтобы увидеть тебя. Ну, что скажешь? — слышу ее смех из гостиной, пока достаю из холодильника бутылку холодной воды.

— Я чувствую себя по-настоящему особенной, — признаюсь я, возвращаясь к ней.

— Не пойми меня неправильно, я безумно рада, что ты здесь. Но есть какая-то особая причина? Я имею в виду… что-то случилось? — Я устраиваюсь в большом кресле напротив нее.

Она быстро открывает бутылку и выпивает почти половину.

Затем переводит дух и, едва не захлебнувшись,

смотрит на меня слегка затуманенным взглядом.

— Потише, у меня еще много воды, никто ее у тебя не отнимет, — смеюсь я.

Она тоже улыбается, закрывает бутылку и ставит на стол.

— Никакой особой причины нет. Я просто беспокоилась за тебя, — объясняет она, откидывая голову и не сводя с меня глаз.

— Не стоит, у меня все хорошо, — уверяю я, но мой разум и сердце твердят совсем другое.

Она поворачивается ко мне и садится, скрестив ноги.

— Помнишь, как мы были детьми?

Я лишь приподнимаю бровь.

— Что именно?

Она тихонько смеется.

— Случай, когда ты пыталась меня обмануть, потому что сломала мой любимый карандаш.

Я криво усмехаюсь.

— Это была случайность.

— Конечно. — Она закатывает глаза. — Но знаешь, как я поняла, что ты врешь?

Я пожимаю плечами.

— Угадала?

— Нет, — торжествующе произносит она и указывает на меня. — Когда ты врешь, ты слегка сжимаешь губы. Совсем чуть-чуть. Но я сразу это замечала. Даже тогда.

Я смеюсь, но внутри что-то сжимается.

— И знаешь, что самое интересное? — продолжает она с лукавой ухмылкой. — Ты делаешь это до сих пор.

Я смотрю на нее с легкой грустью. Она права.

Да, я вру.

Потому что я далеко не в порядке. Я застряла в лабиринте чувств, из которого не могу выбраться. Этот водоворот тащит меня за собой, швыряя от одной эмоции к другой: от ярости к отчаянию, от безнадежности — к глубокой скорби. И каждый раз, когда мне кажется, будто я оставила это позади, когда я думаю, что наконец могу перестать ломаться под грузом прошлого, достаточно малейшей искры, чтобы вновь разворошить все внутри. Порой это просто перо, упавшее к моим ногам. Порой — белая роза, случайно замеченная на прогулке, на фотографии или в чужом саду. И вдруг все возвращается.

— Это просто… — начинаю я, но не решаюсь произнести слова вслух. Ведь по идее я должна его ненавидеть и радоваться, что его больше нет. Но я не рада. Я скучаю по нему…

— Просто что? — она склоняет голову набок. Возможно, пытается поймать мой взгляд или прочесть что-то в моих глазах.

— Просто мне его не хватает, Мила. Я знаю, это абсурд… но он любил меня так, как я не могу понять. Он поддерживал меня, когда я падала, целовал мои раны и залечивал их.

— Но и вновь их открывал, — тут же перебивает она.

На мгновение я замолкаю.

Все, что я могла бы произнести, останется для нее непонятым. Да и для любого другого тоже. Мысль о мужчине, сломавшем меня, не покидает сознания. Кто способен это постичь?

— Да, он это делал. Но это не меняет того, что говорит мое сердце. А оно шепчет его имя каждую ночь.

На глаза наворачиваются слезы, пока я наконец выдавливаю из себя невысказанное. Мила смотрит на меня с беспокойством. Она видит мои страдания, но ей не дано их понять. Когда по моей щеке скользит одинокая слезинка, она нежно проводит по ней пальцем.

Она может осушить мои слезы, однако сердце продолжает плакать.

— Знаешь что? — вдруг спрашивает она, воодушевленно выпрямляясь.

О нет, я знаю свою сестру. Она что-то задумала, чтобы меня отвлечь. К тому же она — вечный странник, и долго сидеть на месте ей абсолютно несвойственно.

— Я здесь, чтобы позаботиться о тебе и помочь отвлечься. Не думаешь, что уже достаточно настрадалась? Хватит. Вставай. Мы идем гулять, — усмехается она и вскакивает на ноги.

Я устало смотрю на нее и протираю глаза. Она права. Пора возвращаться к жизни.

— Это отличная идея, но сначала ты должна выспаться. У тебя позади долгий перелет. Отдохни как следует, а потом мы что-нибудь придумаем. Компромисс?

Она прищуривается, словно не верит мне до конца, но я никогда не нарушаю своих обещаний.

— Ладно, ты победила. Но как только я восстановлюсь, мы отправимся праздновать. Кстати, на выходных ведь Хэллоуин! — Вдруг вскрикивает она от восторга. — Да! Вот оно! Хэллоуин! Мы пойдем на хэллоуинскую вечеринку. Переоденемся, и никто тебя не узнает. Ты сможешь хоть на один вечер стать кем-то другим.

Она уже все спланировала, так что спорить с ней бесполезно. И в каком-то смысле она действительно права. Провести вечер не в роли Розмари Гарн звучит по-настоящему заманчиво.

— Согласна, — говорю я с улыбкой.

— Получилось даже легче, чем я думала, — зевает она.

— Ну все, иди спать. Продолжим разговор, когда ты отдохнешь, — усмехаясь, смотрю ей вслед, пока она не скрывается в гостевой комнате.

Хочу ли я этого?

Отнюдь.

Но мое слово — закон. И мне хотелось бы снова вернуться к жизни, пусть даже всего лишь на одну ночь.