Розмари

Я плакала… Черт возьми. Месяцами, неделями и днями напролет. Слезы, которых не счесть и которые я не могла остановить. С того самого момента, как все между нами вышло из-под контроля. С тех пор они не оставляют меня, ни днем, ни ночью. И я скучаю по нему. Сильнее, чем когда-либо могла себе представить.

Год прошел с тех пор, как я видела Вэйла в последний раз.

Год, который изменил меня.

Я не опубликовала ни одной книги, но писала почти каждый день. Пыталась раствориться в собственных словах, сбежать от реальности. Моя аудитория чувствует, что что-то не так. Они ждут ответов. Но я не знаю, смогу ли когда-нибудь решиться дать их. Что я могу им сказать?

Да, у меня был преследователь, в которого я влюбилась. Психопат, который убил ради меня, а я стояла и просто смотрела.

Как я могу это объяснить?

Как оправдать?

Как донести до тех, кто восхищается мной, почему я — та, кто так страстно отстаивает идеи феминизма, — позволила такому мужчине, тому, кто должен был сидеть за решеткой, оставаться рядом со мной?

С того самого дня я каждый раз замираю, глядя на свой телефон. Там хранится одна статья. Заголовки о теле в гостиничном номере. Слова, навсегда въевшиеся в мою память.

И каждый раз, черт возьми, они вызывают слезы. Сожалею ли я, что пожелала ему смерти?

Черт… всем сердцем — да.

Но сожаление ничего не меняет. Оно не повернет время вспять, не подарит ни единого вдоха, ни единой жизни. Оно не снимает тяжести, давящей на грудь, и не заглушает шепота в голове, который каждую ночь будит меня и спрашивает — Почему, Розмари?

Я спрашиваю себя, пройдет ли это когда-нибудь. Это чувство, будто с каждым воспоминанием я погружаюсь все глубже в бездну, из которой нет выхода. Спрашиваю себя, смогу ли я вновь стать собой. Или же та женщина, которой я была когда-то, умерла вместе с ним.

Я откидываю голову, взгляд скользит в сторону. Там лежит мой дневник, молчаливый, незаметный, но безжалостно правдивый, как сама жизнь. В нем заключено больше от меня, чем я когда-либо кому-то рассказывала.

В тот раз, когда Вэйл пришел ко мне, дневник лежал в моем шкафу. Наверное, это объясняет, как он попал к нему в руки. Но Вэйл никогда не говорил со мной об этом. Вместо этого он сделал то, что делал всегда: решил все по-своему. И именно это привело нас сюда.

Он — мертв. И я осталась без него.

С тоской беру дневник в руки, ощущая его вес. Пальцы нежно проводят по краям. Когда Вэйл швырнул его через комнату, он уцелел. Всего пара загибов, но ни одной вырванной страницы. А слова… слова, причинившие мне столько боли, тоже остались нетронутыми. С сердцебиением, отдающимся в ушах, открываю его.

Я перечитывала эти страницы бесчисленное количество раз. И все же делаю это снова. Не для того, чтобы причинить себе боль, а чтобы увидеть, насколько я стала сильной сегодня, несмотря ни на что.

Я до сих пор отчетливо помню тот день, когда мой мир помрачнел. Мама, будучи одинокой женщиной, часто нуждалась в помощи со мной и Милой. Поскольку она и папа были в разводе, мы с сестрой обычно проводили каникулы раздельно.

Мы метались между двумя мирами нашей семьи. И папа, и бабушка с дедушкой по материнской линии хотели забрать нас на каникулы к себе. Но папа должен был работать и не мог взять обеих. А его подруга… она всегда хотела только Милу.

Мила была старшей и более общительной. С ней можно было ходить в парки развлечений, на озеро или просто по магазинам. Все то, для чего я, видимо, не годилась. Я была тихим ребенком, предпочитавшим погружаться в мир грез.

Со своим плюшевым мишкой, куклами и собственными историями. Мама всегда говорила, что я интроверт до мозга костей. Это не плохо, а всего лишь непросто. Особенно для тех, кто таким не был. Поэтому меня чаще забирали бабушка с дедушкой, и я обожала время, проведенное с ними.

Я поглощала книги, рисовала маленькие картинки на пустых страницах и уносилась мечтами в чужие миры. Однажды мама подарила мне дневник — место, где я могла запечатлеть свои мысли, свои маленькие и большие чувства. И я это делала.

Я описывала окрестности, щебетание птиц, нежное журчание ручья неподалеку от дома моих бабушки и дедушки, словно могла сохранить словами все, что было для меня важно.

Поначалу все казалось правильным. Безопасным. Но однажды что-то начало меняться. Сначала лишь тень в дверном проеме, шепот, когда гас свет. Тихое, тяжелое дыхание, будившее меня по ночам. Потом — его рука на моем одеяле, его слова о том, что я должна молчать. Что не должна его выдавать.

Я никому об этом не рассказала. Ни маме. Ни Миле. Никому. Вместо этого я изложила все в дневнике, спрятав за историями, которые никто не должен был прочитать.

Я думала, это прекратится. Думала, мне просто нужно быть храброй.

Но настал день, когда он пришел не один.

Друзья моего деда, которых я знала в лицо.

Мужчины с низкими голосами и запахом перегара.

Они смеялись, перешептывались. Двери закрылись, и «мужской туалет» оказался отрезан от остального мира. Я осталась в одиночестве, наедине со своим страхом и стыдом, природу которого тогда еще не могла осознать.

Со вздохом закрываю дневник. Знаю, что мне не стоит копаться в прошлом, а эту книгу давно пора отправить туда, где ей самое место — в огонь. Но правда заключается в том, что это моя история. Часть моей жизни, независимо от того, хочу я ее стереть или нет.

Уже тот факт, что в детстве я стыдилась того, что со мной сделали, должен дать мне силы признать: да, меня подвергали насилию.

Да, это был мой собственный дед.

И нет, мне никогда не следует этого стыдиться. Потому что ответственность за то, что он сделал с детской душой, несет только он. Вернее, нес. Вэйл уничтожил его, и за это я всегда буду ему благодарна.

Я откидываю голову назад, смыкаю веки и на мгновение словно останавливаю время.