Детство Вэйла

По чердаку разносится стук, или, пожалуй, его стоило бы назвать трепетом. Кинопленка вращается, и проектор отбрасывает на стену танцующую сцену.

Что там показано?

Ребенок, родители… некое событие.

Сценарий, который, казалось бы, должен выглядеть обыденно и, в лучшем случае, намекать на счастливое детство. Но тогда это не было бы моим домом и не было бы моей жизнью.

На заднем плане звучит классическая музыка. Из пыльного пространства доносятся грохочущие мелодии 60-х. Если посмотреть на окна, можно разглядеть отражение света. Запах сырости здесь так же ощутим, как в подвале, разве что воздух наверху суше.

— Ты можешь сказать своему ребенку, чтобы он наконец сел на место?! — слышу я, как этот подонок, мой отец, кричит с экрана на мою мать. Как и всегда, она опускает взгляд. Это была своего рода молчаливая договоренность: если она не хочет получить пощечину, лучше сделать то, что он велит. Каким же он был ничтожеством.

Затем я вижу себя на экране. Как я прогуливаюсь, целеустремленно направляясь к соседке. Она была единственным человеком, кто в те времена проявлял ко мне хоть толику принятия.

Следующая сцена разворачивается всего через несколько минут. Это уличный праздник. Мои родители ни за что не согласились бы туда пойти. Да и мне, по сути, не полагалось присутствовать.

Но мы, дети из школы, готовили небольшое представление, и они были более или менее вынуждены там появиться.

Прежде всего я тайком внес своих родителей в список тех, кому предстояло снимать праздник на камеру. Им я, конечно, сказал, что это решение школы. В детстве мне порой отчаянно хотелось, чтобы они хоть раз увидели мой выход на сцену.

Но затея обернулась против меня. Когда я встал рядом с одноклассниками, готовясь начать выступление, родители отвернулись. Камера стояла на штативе и бесстрастно фиксировала происходящее, а их самих нигде не было. На пленке отчетливо видно, как я ищу их взглядом, как мои глаза скользят по толпе, а надежда медленно угасает…

Они ушли.

Я вижу разочарование на лице маленького мальчика.

С моих губ срывается горький смешок. Сколько же невезения должно выпасть на долю ребенка, чтобы он оказался в такой паршивой семье? Мне уже было пятнадцать, и я был сыт по горло этой адской обстановкой.

Погруженный в мысли, я выключаю аппарат и слышу приглушенное бормотание снизу. Сегодня Хэллоуин, улицы полны людей, семей, которые гуляют с детьми. Но только не моя.

Я медленно спускаюсь по старым деревянным ступеням с чердака на кухню. Там мой отец стоит над матерью. В его левой руке бутылка виски, правая сжата в кулак. Картина не новая. Она настолько въелась в мое сознание, что я порой задаюсь вопросом: бывает ли так в других семьях?

— Пожалуйста, не надо, — жалобно шепчет мать, вновь моля о пощаде, которой это чудовище просто не знает. А потом она вымещает злость на мне, ведь я меньше, уязвимее, и на меня можно обрушиться так же, как на нее.

Но не сегодня.

— Убирайся в подвал, ублюдок, — рычит он, даже не глядя в мою сторону.

— Я даже не достоин твоего взгляда, ничтожная ты тварь? — бросаю я с вызовом. Откуда взялась эта смелость? Наверное, от ярости, копившейся во мне годами.

Оба резко оборачиваются. Глаза матери расширяются от ужаса.

— Что ты сказал? — отец отпускает ее и медленно поворачивается ко мне.

— Ты прекрасно слышал, пьяная скотина, — выкрикиваю я во весь голос. Слишком долго я держал все в себе.

Этот клоун горько смеется, делает глоток из бутылки, и тут же его кулак летит вперед. Прямо в лицо моей матери. Все как всегда. Она падает на пол, из ее груди вырывается пронзительный крик. Голос звучит надломленно, прерывисто, но меня это больше не трогает. Я знаю, что рано или поздно мне все равно придется расплачиваться за последствия.

Кровь тут же выступает из ее носа, верхняя губа постепенно распухает.

Мне до крайности надоело это зрелище. Пятнадцать лет в этой семье — пятнадцать лет непрерывной борьбы. Каждый день я пытаюсь исцелить свои раны. Но разве способна затянуться рана, если нож постоянно вонзается в нее все глубже и глубже?

Когда он делает первый шаг в мою сторону, я осознаю, что это закончится либо его, либо моей кончиной. Но я не намерен умирать. Неторопливым, почти размеренным движением опускаю руку в правый карман, извлекаю складной нож и раскрываю его.

Громкий хохот ударяет по ушам. На его лице читается откровенное веселье. Он указывает на нож пальцем:

— И что ты собираешься делать, мальчишка? Ты же сам поранишься. Не играй с тем, что тебе не подвластно, — издевательски смеется он.

Словно подтверждая его слова, он швыряет в меня бутылку. Она пролетает в считаных сантиметрах и разбивается о стену позади. Осколки разлетаются по воздуху, а один царапает меня чуть выше брови, оставляя небольшую рану. Кровь вскипает, ярость полностью одерживает верх.

Я даже не ощущаю, как по лицу медленно стекает тонкая струйка крови. В этот момент адреналин заглушает боль. В голове лишь одна мысль — выжить.

С почти звериным ревом он бросается на меня:

— Отдай мне этот проклятый нож!

Его кулак устремляется ко мне, и я инстинктивно вскидываю руку, крепко сжимая нож.

Я целюсь и попадаю.

Щурясь, я жду удара, но вместо этого слышу душераздирающий крик. Когда я открываю глаза, вижу, что лезвие застряло в его руке.

— Ты мерзкий, грязный ублюдок! — хрипит он и пытается схватить нож за рукоять, но я быстрее. Резким движением вырываю лезвие из его руки и наношу новый удар. На этот раз — в горло. И не останавливаюсь на одном. Выдергиваю клинок, бью снова, затем третий, а после и четвертый раз.

Он инстинктивно хватается за шею, широко раскрытые глаза не отрываются от моих. Хрипя, опускается на колени, пальцы отчаянно впиваются в зияющую рану, словно он еще может остановить неизбежное.

— Ты никогда больше не будешь меня терроризировать, — шиплю я.

Мне следовало бы испугаться, быть потрясенным тем, что я натворил. Но нет. Я чувствую… освобождение. И прежде чем он окончательно рухнет на пол, я вонзаю нож в последний раз — прямо в глаз. Чтобы наверняка. Чтобы это ничтожество никогда больше не увидело дневного света.

Он умрет во тьме, точно так же, как я, когда они запирали меня ребенком в подвале. И тогда я ощущаю это. Свободу.

Я сделал это не только для себя, но и для того, казалось бы, погибшего ребенка внутри меня. Для каждого ребенка, вынужденного страдать от рук собственных родителей.

Медленно наполняю легкие воздухом, смакуя этот чуждый момент. Ощущение настолько всепоглощающее, настолько завораживающе прекрасное, что уносит меня прочь. Черт, как же это здорово. Из меня вырывается невероятно искренний смех. Не помню, когда я в последний раз смеялся по-настоящему.

Но миг рассыпается быстрее, чем успевает расцвести. За спиной тишину разрывает сдавленный крик. Я даже не слышал ее. Был слишком погружен в кровавый дурман, чтобы заметить. Мать истерично рыдает, искаженная болью и ужасом.

— Ты плачешь по нему? По этому ничтожеству? Он превратил твою жизнь в ад!

Но она смотрит на меня не как на освободителя. Она глядит так, словно именно я должен быть уничтожен.

— Ты… ты — чудовище! — вопит она, ее голос срывается.

И моя улыбка мгновенно тает.

Вот это номер. А я-то, идиот, всерьез думал, что оказываю этой никчемной дряни услугу. За окном слышится детский смех, семьи прогуливаются по улицам, голоса и шаги разносятся в воздухе. Хэллоуин. Все в костюмах, собирают сладости, а мне приходится разбираться с этим гребаным семейным кошмаром.

Мать отшатывается, нащупывая настенный телефон дрожащими пальцами. Она и правда считает, что должна сдать собственного сына. О чем она вообще думает?

— Тебе не стоит этого делать, — спокойно предупреждаю я, открывая ящик со столовыми приборами. Мать никогда не знала, что такое порядок. Все валялось где попало, как в углах, так и в ящиках. Даже крошки хлеба вылетают мне навстречу, пока я ищу что-нибудь подходящее. Затем я открываю кухонный шкаф, среди тарелок и кастрюль находя кое-что куда интереснее.

— Положи телефон, — тихо, почти ласково, говорю я, снова поворачиваясь к ней.

Она рыдает, взгляд блуждает по кровавой сцене. Потом она опускается на колени, прямо рядом с безжизненным комком, который когда-то был ее мужем.

— Что ты наделал? — плачет она, слезы катятся по лицу. Я задерживаю на ней взгляд, замечая, как подступает ком к горлу, как дрожат ее плечи. Она такая слабая, такая до боли жалкая… Мне почти стыдно осознавать, что я ее сын.

— Ты сплошное разочарование, мама, — холодно говорю я, резким ударом ноги отбрасывая телефон через всю комнату. Он с грохотом скользит по полу. Второй удар попадает ей прямо в лицо, и она с криком падает назад.

Я смотрю, как мать ползет по полу, ее тело содрогается. Рука испачкана кровью отца; она тянется к телефонному шнуру, хрипит, рыдает и вновь пытается набрать номер.

Как же это жалко.

Я медленно приближаюсь. Каждый шаг оставляет на плитке кровавый след.

— Что ты наделал? Что на тебя нашло? — шепчет она; в широко распахнутых глазах плещется чистый ужас.

А я… я улыбаюсь.

— То, что должен был сделать еще годы назад.

Не дав ей осознать, что происходит, я хватаю ее за волосы и резко дергаю вверх. Из ее груди вырывается громкий, надломленный крик; ногти царапают мою кожу, но я почти не чувствую боли. Это ничто по сравнению с тем, что она причиняла мне все эти годы. Я резко швыряю ее на кухонный стол, поверхность стонет от удара. Без малейших колебаний хватаю со столешницы пищевую пленку и стремительно обматываю ею лицо своей матери.

Один раз. Два. Три. Ее крики тонут в пластике, руки беспорядочно бьют по воздуху. Паника, вспыхивающая в глазах, почти гипнотизирует. Поразительно, насколько хрупким становится человек, осознав, что проигрывает битву.

— Что такое, мама? Тебе уже трудно дышать? — смеюсь я, еще сильнее прижимая ее к столу. Она извивается, тело содрогается в неконтролируемых судорогах. Прекрасное зрелище, но пока недостаточно. Мой нож, который всегда под рукой, когда он нужен, удобно ложится в ладонь.

— Ты так любила твердить, что я являюсь проблемой, мама. Но я знаю, что проблема никогда не была во мне.

Подняв руку с ножом, я наношу не меньше сорока двух ударов по лицу матери.

Почему я так точно знаю число?

Потому что считал, сколько раз только за этот месяц она говорила мне, как сильно сожалеет о моем рождении.

— Но знаешь что, мама? Я об этом не жалею. Потому что теперь я — то, чем ты никогда не станешь, даже после своей смерти. Я. Свободен.

В доме царит тишина. Наконец-то нет криков. Нет оскорблений и ранящих слов. Нет ударов и страха. Кровь сочится из ее израненного лица, стекая на пол. Я отступаю, разглядывая созданный мною хаос.

Это… так прекрасно.

Внезапно мой момент прерывает звон. Затем настойчивый, повторяющийся стук. Нахмурившись, я смотрю на входную дверь.

Снаружи раздаются детские голоса, восторженно выкрикивающие:

— Кошелек или жизнь!

Я глубоко вдыхаю, небрежно откидываю с лица окровавленную прядь и иду через прихожую. Рядом с дверью стоит небольшая миска с конфетами, видимо, мать приготовила ее заранее. Как трогательно. Наверное, хотела показать, какой милой иногда может быть эта сука.

Резким движением я открываю дверь. Группа детей смотрит на меня снизу вверх. Яркие костюмы, взволнованные лица. Они смеются, изумляются и понятия не имеют, какой ужас только что развернулся за этой закрытой дверью.

— Ух ты! Кровь выглядит совсем как настоящая! — восхищенно присвистывает мальчик в светящейся неоновой маске. — Круто смотрится!

Я ухмыляюсь, наклоняю голову набок, и прежде чем он успевает что-либо понять, хватаю его маску и сдергиваю с лица. В тусклом свете фонарей разглядываю ее.

— Теперь она моя, — спокойно говорю я и надеваю маску. Она ложится на лицо, словно вторая кожа. Мальчик сначала замирает, потом нервно, неуверенно смеется, а его друзья хихикают. Они думают, это часть представления. Что-то забавное. Не момент, который может травмировать и оставить след на всю жизнь.

Я слегка наклоняюсь вперед, беру миску с конфетами и бросаю каждому по маленькой горстке угощений: леденец, шоколадный батончик и мини-пакетик мармеладных мишек.

— Счастливого Хэллоуина, — бормочу я и закрываю за собой дверь. Голоса детей затихают, их смех все еще разносится по улице, пока не растворяется в ночи.

Кухня напоминает поле боя: кровь тянется длинными полосами по полу, стекает с края стола. Стены испещрены следами жизни, что некогда пульсировала в моих родителях. Осколки стекла поблескивают в свете, перемешанные с кусочками мяса и кожи. Идеальный хаос. Чистое, искусное разрушение.

И все же… я не могу не находить это прекрасным. Мой взгляд падает на старое радио у холодильника. В нем застряла кассета, которую родители всегда слушали. Подойдя ближе, я протягиваю окровавленную руку и нажимаю кнопку «воспроизвести».

Тихое щелканье.

Короткое шипение.

Затем лента начинает вращаться.

И вот звучит первая песня — одна из моих любимых. Я медленно покачиваю головой в ритме музыки, на губах под маской расцветает слабая улыбка. Достаю из ящика черный мешок и расправляю его. Прибор, который я недавно заметил в кухонном шкафу, лежит на том же месте. Беру его в руки, мельком разглядываю и втыкаю шнур в розетку. Раздается негромкое жужжание.

Не знаю точно, как эта штука называется. Мать пользовалась ей, когда готовила жаркое. Электрический нож? Мясорезка? Неважно.

Сегодня у нее более достойное применение. Я медленно поднимаю прибор, ощущая легкую вибрацию лезвия, и приступаю. Аппарат воет все пронзительнее и надрывнее, пока я невозмутимо разделываю родителей на удобные фрагменты.

«I Remember You» гремит из радио, мягкий голос Слима Уитмана наполняет пропитанную кровью кухню, а я продолжаю работу. По кусочку укладываю останки в черный мусорный мешок. Двое, кто породили меня, вылепили и в конце концов сломали. Их части исчезают во мраке пластика. Скоро я отнесу их в подвал, где их ждет синий контейнер. Время от времени я подхватываю мелодию, негромко пропевая слова песни.

Классика …

Чертовски хорошая классика.