Люсьен

Я ждал достаточно. Ожидание никогда не было моей сильной стороной. Ждать — удел слабых, тех, кто верит, что терпение что-то им подарит. Но жизнь ничего не дарит. Нужно брать все самому. Руками, порой, даже зубами, если придется.

Наступило утро. Я видел, как Вэйл уехал на рассвете. Звук его мотоцикла до сих пор отдается в ушах. Теперь настал самый момент, которого я ждал.

Я выпрямляюсь, сбрасывая усталость, как ненужную кожу. Теперь ничто меня не остановит. Каждый час промедления был потерей, каждая минута, отданная ему, заставляла мое сердце биться чаще. Вэйл думает, что может меня не замечать, но он не не замечает — он лишь игнорирует до тех пор, пока это ему удобно.

Я чувствую это внутри. То самое покалывание, что не отпускает меня с тех пор, как я решил бросить ему вызов. Взять то, что он у меня украл. Не по правилам, не в честном поединке. Это не будет дуэлью. Это будет резкой чертой — и концом.

Воздух снаружи прохладный. Дверь приоткрыта, не заперта до конца. Но, будучи человеком вежливым, я останавливаюсь и стучу. Не проходит много времени, как появляется Розмари, глядя на меня с удивлением.

— Люсьен, — произносит она, торопливо приглаживая растрепанные волосы.

— Дверь была приоткрыта, я не хотел входить без спросу.

Она сжимает губы и коротко кивает.

— Все… в порядке? — спрашивает она, в ее тоне уже нет прежней учтивости.

— Полиция окончательно сняла с меня подозрения, — спокойно отвечаю я. — Доказательств не нашли, так что я могу вернуться в свой дом.

Ее глаза немного расширяются, рефлекторно, прежде чем она кивает.

— Я… рада за тебя.

— Тебя это действительно радует? — стараюсь сохранять обаяние.

Розмари, не усложняй мне задачу.

— Я просто имела в виду… хорошо, что все позади.

Наступает молчание. Как неловко. Ладно, тогда пускаем в ход тяжелую артиллерию.

— Можно мне войти? Возможно, нам удастся поговорить чуть более обстоятельно.

Она явно растеряна из-за моего вопроса, колеблется, но в конце концов отступает в сторону и пропускает меня внутрь.

— Вэйл и я… мы снова вместе, — вырывается у нее, словно я именно об этом и спрашивал. Мне безразлично, вместе они или нет, но это упрощает мой план.

Я медленно киваю, сохраняя невозмутимость.

— Это меня не удивляет.

Ее брови сдвигаются.

— Почему?

— Потому что он никогда не уходил, — отвечаю я с холодной улыбкой. — И ты это знаешь.

Она отводит взгляд, ее руки сплетаются. Теперь я вижу ее не такой, какая она есть сейчас, а такой, какой видит ее он: уязвимой, сломленной, его. И эта мысль вызывает на моем лице темную улыбку.

— Между нами все всегда было непросто, но… мы нашли путь друг к другу. Мы пытаемся, и я уверена, что у нас получится.

О, милое, наивное создание. Мужчинам было бы куда труднее, если бы не такие женщины, как ты, облегчающие им жизнь одним своим существованием. Мой взгляд невольно обращается к окну. Он там. На улице, всего в тридцати метрах. Его силуэт слишком далек, чтобы разглядеть черты, но я знаю: он наблюдает. Каждый мускул во мне напрягается, однако голос остается спокойным.

— Что ж, тогда, пожалуй, мне лучше уйти. Не подобает нам оставаться наедине. Ты проводишь меня до двери?

В ее глазах мелькает удивление, но она без колебаний кивает.

— Конечно.

Мы выходим. Небо над нами серое, похоже, скоро пойдет дождь. Но самое приятное сегодня? Сегодня все начнет выходить из-под контроля, а она даже не подозревает об этом.

— Спасибо, — говорю я, словно это всего лишь вежливое прощание, когда мы останавливаемся у двери. — Еще кое-что, — добавляю я, глядя на нее. — Жаль, что все так. Я надеялся, между нами могло бы быть нечто большее.

Сначала я разыгрываю смущение, но затем наклоняюсь вперед — быстрее, чем она успевает среагировать, — и прикасаюсь губами к ее губам.

Она замирает. Стоит словно вкопанная, глаза широко раскрыты, дыхание прерывается. Ни сопротивления, ни согласия — лишь шок. Именно то, чего я добиваюсь.

Я отстраняюсь и произношу мягким, почти виноватым голосом:

— Прости. Это… вырвалось нечаянно.

Но внутри я смеюсь, зная, кто за нами наблюдает. Зная, что он видит каждую мелочь.

Даря ей улыбку, которая длится чуть дольше, чем следует, я разворачиваюсь и ухожу тихими, спокойными шагами, хотя кровь во мне бурлит от наслаждения.

Вэйл

Я вижу все. Как она провожает его, словно это самое обычное дело на свете. Мои пальцы впиваются в руль так сильно, что перчатки скрипят. А потом происходит немыслимое.

Он наклоняется. И… целует ее. Его губы на ее губах.

Что?! Челюсть сводит от того, как крепко я сжимаю зубы. В груди что-то разрывается надвое. Глухая, жгучая боль, будто у меня вырвали сердце. Она застывает, словно статуя, но это ничего не меняет. Во мне бушует ураган.

— Предательница, — шепчу едва слышно. — А ты… жалкий ублюдок…

Грудь вздымается и опадает, в голове мелькают картины: ее губы на моих, ее крики, ее слезы — все, что должно принадлежать только мне. А теперь… он. Его рот на ее губах. Больше всего мне хочется вскочить, сорвать шлем и перерезать ему глотку на ее глазах. Хочется закричать, швырнуть ей в лицо, что она меня предала. Но я не делаю ничего из этого. Пока не делаю.

Вместо этого завожу мотоцикл, мотор рычит, поглощая мой гнев. Из горла вырывается хриплый, надломленный смех.

— Вы даже не представляете, что натворили.

Резким движением выжимаю газ. Шины впиваются в асфальт, разрывая тишину ревом. Я уезжаю, мчусь по улице, а в голове пульсирует лишь одна мысль: если она думает, что может меня предать, то узнает, что предательство — это последний вздох, который делаешь рядом со мной.