Розмари

Резкий звонок заставляет меня вздрогнуть, тело замирает на полудвижении. Еще до того, как затихает эхо звона, я уже знаю, что за дверью стоит Вэйл.

С пальцами, судорожно вцепившимися в ткань брюк, я бреду к двери. Ноги словно чужие, будто я ступаю по незнакомой земле. Взгляд в глазок подтверждает догадку: Вэйл.

Он неподвижен, плечи напряжены, словно перед схваткой; лицо скрыто под мотоциклетным шлемом. Он медленно поднимает руки, расстегивает застежки. Легкий щелчок, скрип, и вот его лицо открыто.

Конечно, я тут же открываю дверь. Влажные пряди обрамляют его лоб; кожа, отмеченная ветром, блестит. Но глаза приковывают меня, темные, пылающие, пронизывающие безмолвными вопросами.

Дверь захлопывается за нами. Шлем покачивается в его руке, затем он небрежно роняет его на пол. Глухой удар отзывается во мне эхом. Не успеваю осознать, что происходит, — он уже стоит прямо передо мной. Его взгляд впивается в меня, мрачный и одновременно жгучий.

Потом он наклоняется, обхватывает мое лицо и прижимается губами к моим. Это не поцелуй в привычном смысле — это приказ. Настойчивый, обжигающий, настолько всепоглощающий, что земля уходит из-под ног. Я пытаюсь ухватиться за воздух, за какую-нибудь опору, за саму себя, но тщетно. Когда он отстраняется, наши сердца бьются как единое целое.

— Почему? — выдыхаю я, все еще задыхаясь.

Я не знаю от него нежности — не такой, не этой, почти сладкой, но одновременно ранящей. Его взгляд сужается, темный и сверкающий.

— Из-за тебя. И потому что мне еще нужно кое-что уладить с твоим соседом.

Я моргаю, не сразу понимая, о чем он.

— Что?!

— Люсьен.

Его имя бьет, словно удар.

— Он оставил комментарий: «Прекрасные слова прекрасной женщины».

Мир на миг теряет равновесие. Я открываю рот, но слова не идут.

— Это… это ничего не значит, — я слишком резко качаю головой. — Он просто хотел быть вежливым…

Вэйл хрипло смеется.

— Вежливым? И это все, что ты можешь сказать? — Он приближается, почти касаясь меня лбом. — Другой мужчина называет тебя прекрасной на глазах у всех, а ты оправдываешься тем, что он хотел быть вежливым?

— Потому что это правда! — Мой голос срывается, но я заставляю его звучать твердо. — Я не просила его об этом. Между нами ничего нет. И никогда ничего не будет.

Его рука сжимает мой локоть.

— Скажи это еще раз — так, чтобы я поверил.

— Между нами никогда ничего не будет, — я смотрю ему в глаза, хотя в моих уже горят слезы. — Никогда, Вэйл. Но ты не должен ничего ему делать.

Он издает звук — наполовину смех, наполовину рык.

— Ты будешь указывать мне, как реагировать на предательство?

— Это не предательство! Ты обвиняешь меня в том, что я не могу контролировать. Ты осуждаешь меня, потому что считаешь, что я принадлежу тебе. Но если ты убьешь его, то… то убьешь и то, что между нами еще осталось.

Его взгляд становится ледяным, будто я вонзила нож ему в сердце.

— Между нами нет ничего, Розмари, кроме того, что я тебе оставляю.

Я отталкиваю его, но он снова хватает меня, словно не в силах вынести даже сантиметр расстояния между нами.

— Отпусти меня, Вэйл! — Я упираюсь в его грудь, ощущая под ладонями твердые мышцы, чувствуя его жар. Он не отступает, вынуждая меня быть рядом лишь силой своего присутствия.

— Скажи еще раз. Скажи, что не хочешь его, — его голос — приказ, такой темный, что режет кожу.

— Я не хочу его! — Я снова толкаю его, на этот раз сильнее. — Но я не хочу, чтобы ты причинял ему вред.

Он хватает меня за запястье и притягивает обратно. Его дыхание касается моего лица, губы так близко, что в любую секунду могут обрушиться на мои.

— Ты принадлежишь мне. Только мне. Никто другой не смеет даже смотреть на тебя.

— Да! — кричу я, голос ломается от отчаяния. — Я принадлежу тебе, Вэйл. Навсегда. Вечно. Я сделаю все, что ты захочешь, отдамся тебе целиком, без остатка, но ты прекратишь причинять боль другим. Никаких игр, никаких смертей, никакой эскалации. Если ты хочешь меня — то только меня, и никого больше.

Его глаза сужаются, он молчит. На миг кажется, я попала в точку, что стало для него неожиданностью.

— Ты ставишь мне условие? — его голос — едва слышное рычание.

— Нет, — я смотрю на него в упор; слезы стекают по щекам, но я не смахиваю их. — Это единственная правда, что еще способна нас спасти.

Он сжимает губы, хватка на моем запястье становится крепче, почти до боли, словно он проверяет, не ускользну ли я снова. Но затем, медленно-медленно, отпускает. Его взгляд прожигает меня, горячий, непредсказуемый, будто он взвешивает: достаточно ли моего обещания, чтобы усмирить пламя внутри него.

Он долго смотрит на меня, так тихо, что я едва слышу собственное дыхание. Потом наклоняется, так близко, что его губы касаются моего уха:

— Если ты меня обманешь, он умрет первым. Когда он будет мертв, последуем мы оба.

По спине пробегает ледяной озноб. Я хочу отстраниться, хочу дистанции, но его взгляд держит крепче любых рук.

— Это твое обещание, Розмари, — он отстраняется, впиваясь в меня глазами, пылающими, как бездна. — Навеки. Навсегда. Так, что даже смерть не сможет нас разлучить.

Тишина после его слов невыносима. Я знаю: он говорит всерьез. Каждое слово.

И я знаю, что пути назад больше нет.

В горле встает ком. Вся ярость, все отчаяние рвутся наружу, но вместо крика я слышу собственный голос:

— Я ненавижу то, во что ты меня превратил. — Голос срывается, но я вижу, что слова ранят его. Его взгляд темнеет еще сильнее, губы сжимаются в тонкую линию. Затем он понижает голос, так глубоко, что тот проникает под кожу:

— Тогда ты знаешь, каково мне. Ты создала все это. Ты создала Вэйла Доусона — ту версию, которая не знает пощады. Версию, которая обращает все в пепел и руины. Из-за тебя.

Дыхание застревает в горле, но он не умолкает. Его глаза впиваются в мои, полные боли и ярости.

— Ты вообще осознаешь, что я собирался тебя убить? — произносит он без тени колебания. — Это правда. После того как ты оставила меня в том проклятом гостиничном номере… после того как ты хотела дать мне умереть… тогда я решил тебя прикончить.

Тишина обрушивается, как удар, каждый вдох обжигает. И все же в его взгляде нет ненависти — лишь то, что всегда удерживает его. То, что губит нас обоих. Наша любовь.

Я хочу возразить, отвести взгляд, но тело не слушается. Я остаюсь. Потому что он прав.

— Ты когда-нибудь сможешь меня простить?

Его взгляд мерцает — лишь на миг. Он молчит, уклоняется от ответа, но в тишине я чувствую: он размышляет об этом. И именно это ломает меня.

Тогда я шагаю к нему. Один шаг, второй. Мои слезы падают на пол, когда я хватаю его, притягивая к себе. Он замирает, словно не верит, а затем рушатся все преграды. Это толчок, столкновение. Борьба. Губы, зубы, руки — все одновременно слишком и недостаточно. Я бью его, он отвечает, я царапаюсь, он сжимает меня крепче.

Это больно, это пропитано слезами, и именно в этом вся наша правда. Наша истина. Мы спотыкаемся в темноту, сцепившись друг с другом. Паркет под моими коленями, его руки в моих волосах, мои ногти на его коже. Каждый звук, что срывается с моих губ, — крик, в котором слились ненависть и любовь.

Мы пробиваемся сквозь эту любовь, оба наполовину разрушены, оба одержимы той болью, которую можем причинить только друг другу. Я ненавижу себя за то, что смотрю на него так, словно он — единственный ответ на все мои вопросы. Глаза Вэйла пылают.

— Скажи это, — шепчет он у моих губ. — Скажи, что любишь меня.

Я открываю рот, снова закрываю. Слова слишком тяжелые. Вместо них я кладу ладонь на его лицо, его кожа теплая и опасная. Его пронзает дрожь, словно он не ждал этого.

— Розмари…

— Замолчи, — говорю я резче, чем хотела, сквозь слезы.

Я не хочу говорить о правильном и неправильном. Не хочу обсуждать вину. Только об этой жгучей пустоте в груди, которую может заполнить лишь он. Он хватает меня за бедра, притягивая так, будто разорвет, если я передумаю.

— Конечно… конечно, я люблю тебя, — всхлипываю я наконец.

Услышав это, он срывает с меня одежду.

Мои руки впиваются в его кожу, его — в мою. Каждый поцелуй соленый, горький, пропитанный всем, что мы отобрали друг у друга. Он издает хриплый смешок, затем обрывает его и говорит:

— И ты всегда будешь меня любить.

— Знаю, — отвечаю я, и в этот миг я верю в это так сильно, что сама пугаюсь. Его лоб касается моего. Я чувствую, как он борется, не со мной, а с самим собой.

— Ты ломаешь меня, Розмари.

Его сопротивление гаснет, и звон металлической пряжки ремня разносится по пустому пространству. Когда он проникает в меня, из груди вырывается звук — одновременно боль и освобождение. Его движения полны невыразимой тоски, ритмичные, словно древнее таинство. В каждом вдохе скрыта безмолвная мольба. На щеках скапливается влага, и я не знаю, его это слезы или мои. В тихом доме стираются границы между нами.

Когда все заканчивается, мы молча лежим рядом на кровати. Он тяжело дышит; я чувствую, как его рука ищет мою, будто он боится, что я его отпущу. И в этот миг я понимаю: это любовь. Проклятая, разрушительная, неправильная… но любовь.

Мир за окном спит, и впервые за долгое время во мне что-то успокаивается. Никаких масок. Никаких угроз. Только он и я.

Он смотрит на меня уже не взглядом охотника, без насмешливого блеска, а тихо и уязвимо.

— Вэйл? — мой голос — едва слышное дыхание.

Он моргает, словно заставляя себя услышать меня здесь и сейчас.

— М-м?

Я глубоко вдыхаю, сердце колотится.

— Мне жаль…

Тишина после этих слов невыносима. Он не двигается, не говорит ничего. Только глаза удерживают мой взгляд, а губы мягко касаются моих. Я думаю: это и есть ответ, который он сейчас может мне дать. Знаю, что он принимает мои извинения. Знаю — он прощает меня. Но он ничего не говорит, и именно это «ничего» разрывает меня изнутри.

Я поворачиваюсь к нему, всматриваюсь в полумрак. Моя рука находит его щеку, и единственное, что остается, — легкое, почти незаметное прикосновение его большого пальца к моей ладони.

Почему-то кажется, что все может наладиться. Что существует финал, в котором мы оба не потеряемся. Его дыхание касается моей кожи, ровное и спокойное. Я прислушиваюсь, отсчитываю секунды, цепляюсь за этот ритм.

Возможно, я обманываю себя. Возможно, просто хочу верить. Но в этом едва уловимом движении, в этом безмолвии больше смысла, чем во всех словах, что он когда-либо говорил мне. Я закрываю глаза. Впервые за долгое время это не похоже на бегство или борьбу. Это просто остановка. И часть меня осмеливается верить, что в эту ночь мы могли бы написать другую историю. Историю, в которой мы не проигрываем. Историю, в которой не разрушаем все вокруг. Историю, в которой любовь не является нашей погибелью.

Опершись на локоть, я разглядываю его лицо в тусклом лунном свете. Тонкие линии, мягкие тени… видела ли я их по-настоящему до этой ночи? Этот мужчина, чья любовь ко мне безграничнее, чем инстинкт самосохранения. Мужчина, который воздвиг вокруг меня неприступную крепость.

Впервые я вижу не только преступника, не только чудовище. Я вижу человека, который мог бы существовать в другом мире, и именно это разрывает меня сильнее всего.