Розмари

Следующее утро

Безжалостный свет пробивается сквозь занавески и режет глаза. Я моргаю, пытаюсь сомкнуть веки, но тело требует движения, хотя каждый мускул вопит от протеста. Спина будто разбита на тысячи осколков.

Я обнаруживаю себя в постели, но точно знаю, что здесь я не засыпала.

В сознании мерцает последняя вспышка памяти: жесткий холодный пол под спиной, его кожа на моей, а вокруг — разорванные страницы рукописи. Видимо, сон все-таки настиг меня. А теперь я лежу здесь, укрытая одеялом, которое явно не сама на себя натянула. Тело содрогается. Это он перенес меня?

С каждым сантиметром подъема мышцы вопят от боли. С губ срывается сдавленный стон, когда я вытягиваюсь и обвожу взглядом комнату.

Разгром. Чистое безумие.

Стол перекошен, стулья опрокинуты, на полу валяются липкие скомканные листы рукописи, испещренные влажными пятнами, следы хаоса и отчаяния. Осколки стекла искрятся в падающем свете, словно останки битвы. А ведь это и была битва. Сражение. Война, в которой я одновременно победитель и проигравший.

Тело дрожит. Волна чувств захлестывает меня: ненависть, гложущая вина и мучительная тоска готовы разорвать на части. Было ли это предательством самой себя? Или наконец я нашла смелость принять неудобную правду?

Пошатываясь, бреду на кухню в жажде глотка воды, чего-то, что вернет меня в реальность. Но на пороге застываю. На столе лежит маленькая черная коробочка, похожая на шкатулку для драгоценностей.

Медленно приближаюсь, раздираемая любопытством и дурным предчувствием. И все же пальцы сами тянутся к коробочке, осторожно приподнимая крышку.

От увиденного кровь стынет в жилах. Я рефлекторно отшатываюсь, коробочка выпадает из рук, грохается на пол и раскрывает свое содержимое, влажно шлепающееся на плитку.

— О Боже…

Передо мной лежит гребаный человеческий язык. Сразу видно: его грубо отрезали. Темно-красный, еще влажный от крови. Кусок плоти, который когда-то говорил, чувствовал вкус, кричал, теперь лежит здесь — безжизненный, холодный, пугающе тихий. Серебряный пирсинг непристойно поблескивает на свету.

Воздух застревает в груди, из горла вырывается сдавленный, отчаянный крик. Шатаясь, я врезаюсь в стену, руки сами взлетают к губам.

Это… это не случайность… этот пирсинг… это Мэри. Колени подгибаются, но я хватаю телефон — мне нужна хоть какая-то разгадка, что-то, что докажет: я не сошла с ума. Дрожащими пальцами нервно открываю новостной сайт, ищу сообщение о происшествии двухдневной давности. И вот она — громкая строка:

Полиция подтвердила: найденная прошлой ночью в саду жертва — 27-летняя Мэри С. Тело имеет тяжелые ожоги. Особенно чудовищно, что перед смертью женщине вырезали язык.

Картинка сменяется фотографией Мэри, смеющейся, живой; ее язык с пирсингом игриво выглядывает между зубами. Я все еще сижу на полу, коробочка открыта рядом, телефон медленно выскальзывает из руки.

Это был Вэйл. Без малейших сомнений. Я знаю, что должна сделать. Должна взять телефон. Должна позвонить в полицию. Должна кричать, пока кто-нибудь не поверит.

Но я этого не делаю. Как и в прошлый раз. Перед глазами встают картины: лицо живой Мэри; затем ее тело на пылающем кресте. И глаза Вэйла. Эти глаза, которые всякий раз доказывают: он никогда по-настоящему не уходит.

Это похоже на игру, которую мы оба знаем, где давно распределили роли. Он охотится. Я молчу.

И как бы я это ни ненавидела, я знаю, что сделаю это снова. Могу сказать, что это страх. Могу утверждать, что не вижу выхода. Но правда жжет меня, как яд под кожей: часть меня хочет, чтобы он никогда меня не отпускал.

Я прижимаю ладони к лицу, мотаю головой. но это ничего не меняет. Я не могу его выдать. И именно это — мое самое тяжкое преступление.

Он не остановится, пока я не покорюсь ему, пока не стану принадлежать ему навсегда. И если это моя жертва, пусть будет так.

Вэйл

В нескольких шагах от ее дома мой байк прислонен к бордюру. Мотор молчит, на руле дремлет шлем. Сквозь тьму пробивается теплый свет из ее гостиной, ее силуэт скользит за занавесками.

Маленькую коробочку я оставил именно там, где она непременно ее заметит.

Откинувшись назад, я легонько постукиваю пальцами по рулю. В груди — ни тревоги, ни раскаяния, лишь твердая уверенность, что все идет как надо. Она не закричала. Не позвонила в полицию. Не попыталась меня выдать.

Во мне вспыхивает воспоминание о том дне — та же тишина, то же необъяснимое молчание.

Она знает: мы танцуем этот танец не впервые. Финал ей знаком. И все же она остается в плену, потому что носит меня в себе, так же, как я.

Мой взгляд прикован к дому. Я представляю, каково было ее лицо, когда она открыла коробочку. Шок, дрожь в руках, а потом — тишина. Вновь тишина. Она тяжелее тысячи признаний в любви, значительнее любого крика. Потому что молчание означает, что она уже давно приняла решение.

И на этот раз ей от меня не уйти.

Я дал ей время обнаружить мой подарок, прежде чем направиться к ее дому.

Дверь бесшумно скользит в сторону. Ни единого скрипа, который мог бы меня выдать. Замки, ее привычки, ее уязвимые места — все это мне знакомо. Этот дом всегда рад мне. Тишина окутывает меня, словно плащ. Мои шаги едва слышно касаются пола, пока я крадусь по коридору. Ее здесь нет, и все же она повсюду.

На столе лежит раскрытая книга, ждущая ее возвращения. В воздухе еще витает ее аромат. Она сидит за кухонным столом, перед ней — рукопись. Я замираю в тени, едва осмеливаясь дышать. Ее спина напряжена, как натянутый лук, готовый сломаться. Дыхание вырывается резкими, прерывистыми толчками.

Она читает лишь обрывки, осколки правды, и с каждым словом что-то в ней рушится, осыпается, как штукатурка со старой стены.

Я делаю шаг вперед, осторожно, но без колебаний. Ее плечо едва заметно вздрагивает: едва уловимый сигнал, что она мгновенно меня ощущает. Медленно она поднимает голову, и в тот миг, когда ее глаза расширяются, я теряю себя.

Это лицо — моя гибель и мое спасение одновременно. Каждая ее черта врезается в меня, и пока в груди вспыхивает любовь, я проклинаю ее за каждый шрам, что она мне оставила. Без слов я опускаюсь на место, словно той пропасти между нами никогда и не существовало.

Вижу, как ее губы чуть приоткрываются, будто ей нужно вдохнуть, чтобы выдержать мой взгляд. Эти губы… они целовали меня, умоляли, проклинали, и все еще хранят невысказанное, что держит меня в плену. Ее кожа кажется бледнее, чем прежде, тоньше, хрупче.

Я мог бы протянуть руку, коснуться ее, убедиться, что она реальна. Но остаюсь неподвижен, потому что знаю: любое прикосновение окончательно ее разрушит.

Я люблю ее. Я ненавижу ее. Я хочу обладать ею, поглотить, и в то же время мечтаю, чтобы никогда ее не встречал. Но сейчас, когда она сидит передо мной, все это теряет смысл. Все сжимается до единого мгновения, в котором я вижу лишь Розмари.