Розмари

Он стоит передо мной, из плоти и крови. Не призрак, не сон. Вэйл.

— Ты жив…

Голос срывается, реальность обрушивается на меня лавиной, но его смех раскатывается по комнате, как громовые раскаты.

— Разочарована?

Глаза наполняются слезами, сердце мечется между шоком и безумной радостью.

— Я… я думала, ты мертв! Я оплакивала тебя, я…

Он отшвыривает стул, скрежет ножек по плитке впивается в уши.

— Ты праздновала!

— Что?

Его пальцы впиваются в мое предплечье, грубо вжимая меня в холодную стену, и дыхание перехватывает.

— Ты приговорила меня к смерти, — его голос взрывается, сотрясая душу, словно землетрясение.

— Нет… я…

Я пытаюсь вырваться, но он резко разворачивает мое лицо к себе, пальцы стальной хваткой вонзаются в скулы. Он так близко, что его дыхание касается моих губ, а запах — этот проклятый аромат, по которому я тосковала каждую чертову ночь, — захлестывает меня с головой.

— Лгунья!

— Я просто хотела жить спокойно, Вэйл, — шепчу я. — Но ты мне снился. Так часто, что я ненавидела себя за это!

Его глаза пылают, как два костра. Взгляд, пожирающий меня целиком.

— Я тебе снился? — раздается хриплый смех, а затем он отталкивает меня еще грубее. — Ты предала меня. Бросила. Похоронила в своих мыслях!

Из груди вырывается крик, голос ломается.

— И все же я рада, что ты жив. Что ты здесь.

Его пальцы вцепляются в кожу, рывком притягивая меня обратно, наши лбы сталкиваются — жестко, почти мучительно.

— Рада? — его дыхание обжигает мои губы. — Ты называешь это радостью?

Я хочу ударить его, поцеловать, уничтожить. Руки упираются в его грудь, но вместо того, чтобы оттолкнуть, я цепляюсь за него, будто без него рухну.

— Ты чудовище!

Его улыбка разрывает меня на части, прекрасная и жестокая одновременно.

— Нет, Розмари, — шипит он. — Я не чудовище. Я — твое творение. Твое отражение. Твой проклятый кошмар. — Голос грохочет, когда он отталкивает меня. — Ты сделала меня таким, какой я есть.

Его слова пронзают меня, как ледяные осколки. Ноги подкашиваются, я сползаю по стене, а горячие слезы жгут щеки. Он смотрит на меня сверху вниз — взгляд твердый, словно приговор судьи, но в нем пылает тот самый огонь, то страшное желание, что изнутри разрывает нас обоих.

Вэйл

Она смотрит на меня, словно кролик в луче прожектора. И все же в ее глазах я вижу не только страх — там есть нечто иное. То, что она никогда не сможет у меня отнять.

— Ты продолжала жить. Без меня. Смеялась. Писала. Дышала, — я опускаюсь перед ней на корточки, пока не ощущаю ее дыхание, быстрый, дрожащий ритм, от которого меня сводит с ума. — Как будто меня никогда и не было.

По ее лицу струятся слезы, но она молчит. Это лишь распаляет мою ярость.

— А потом… — Я хватаю ее за подбородок, заставляю смотреть на меня и рывком поднимаю на ноги. — Потом ты позволила какому-то ублюдку в маске тебя трахнуть. На той хэллоуинской вечеринке.

Хватка становится жестче, ее губы дрожат.

— И ты даже не поняла, что это быля.

Из ее груди вырывается всхлип, тело содрогается.

— Вэйл…

Я швыряю ее обратно к стене, так сильно, что в шкафу звенят стаканы.

— Как будто я когда-нибудь позволю кому-то другому прикоснуться к тебе! Как будто ты всерьез можешь поверить, что кто-то, кроме меня, способен тобой обладать!

Сжимая кулаки, я даю ей понять, что уже знаю об этом ничтожном соседе, Люсьене.

— Ты разговариваешь с Люсьеном, пускаешь его в свой дом? Прекрасно. Тогда расскажи мне: знает ли он, как бьется твое сердце, когда ты молчишь? Ведает ли он, какой становится твой голос, когда ты перестаешь сопротивляться и сдаешься? Ощущает ли он, сколько тьмы тебе нужно, чтобы чувствовать себя живой? Ты принадлежишь мне каждой клеточкой, которую отрицаешь, даря свое время кому-то еще. Я не желаю делиться. Ни твоей улыбкой. Ни твоим молчанием. Даже твоими лживыми словами. Но продолжай болтать с ним. И ощущай, как я подступаю все ближе, пока он не начнет задаваться вопросом: почему вокруг него вдруг все погружается во тьму.

Ее ладони упираются в мою грудь, сначала в попытке оттолкнуть, но затем замирают на месте.

Во мне что-то ломается, в ней — тоже, возможно, в нас обоих. Я жадно впиваюсь в ее губы. Она задыхается у моего рта, но не отстраняется. Ее пальцы впиваются в мой затылок, ногти царапают кожу. Крик, стон — и я уже не различаю, кому принадлежит этот звук. Мы рвем друг друга, словно враги, жаждущие растерзать. Прижимаю ее к стене крепче, руки блуждают по телу, алчно и яростно. Она кусает меня, и я отвечаю тем же; наши тела бьются друг о друга до тех пор, пока мы перестаем отличать одно от другого.

Мы падаем, спотыкаемся и оказываемся на полу, а вокруг нас разлетаются листы бумаги.

Ее губы — соль и кровь. И это все, что мне когда-либо было нужно. Она бьет меня в грудь, ногти оставляют полосы на коже, а я лишь смеюсь, вдавливая ее в пол.

— Прекрати! — задыхаясь, выкрикивает она.

— Не указывай мне, что делать, — рычу я в ответ и с силой прижимаюсь к ее губам.

Она кусает меня так сильно, что на языке тут же появляется привкус крови. Я хватаю ее за запястье, выворачиваю за спину, прижимаю с почти болезненной силой. Она извивается, пинает меня ногами, на мгновение это почти поединок, и именно это распаляет меня еще сильнее.

— Ты ненавидишь меня, — шепчу я ей в ухо.

— Да! — выплевывает она, глаза пылают.

— И все же ты хочешь меня.

Резким движением я опрокидываю ее на спину, прямо на разбросанные страницы рукописи. Бумага шуршит, рвется под нами, пока она приподнимается и смотрит на меня взглядом, способным убить. Я нависаю над ней, сжимаю подбородок, заставляя смотреть мне в глаза.

— Все, что здесь написано, — я указываю на листы под нами, — ничто по сравнению с тем, кто мы есть.

Она отталкивает меня. Удар неожиданно сильный. Я отшатываюсь, и в тот же миг она оказывается сверху. Ее колени прижимают мои руки, волосы падают на мое лицо. Она похожа на клинок, готовый перерезать мне горло.

— Ты не Бог, Вэйл, — цедит она сквозь зубы. — Ты болен.

Я издаю низкий смех.

— Возможно. Но ты влюбилась в меня, не забывай об этом. Ты сидишь на мне, потому что тебе это нужно так же сильно. Ты не лучше меня — просто умеешь лучше прятаться.

Она заносит руку для удара, но я перехватываю ее запястье в воздухе, переворачиваю ее под себя и снова вжимаю в пол. Ее плечо ударяется о плитку, она вскрикивает, и тогда я целую ее, так яростно, что она едва может дышать. Ее зубы впиваются в мою губу, кровь смешивается с поцелуем, стекая на страницы рукописи. Она чувствует ее вкус, затем стонет, наполовину от отвращения, наполовину от желания.

— Ты разрушаешь меня, — шепчет она, когда я прижимаюсь губами к ее шее, вгрызаясь зубами в кожу.

— Нет, — рычу я, — я — тот, кто держит тебя в живых.

Она извивается, царапает мне спину, глубоко, пока я не чувствую жжение. Боль или наслаждение — это одно и то же. Я еще сильнее прижимаю ее к полу, бумага под нами хрустит.

То, что мы чувствуем, — не просто любовь. Это война между нами. Каждый поцелуй — удар, каждое прикосновение — оковы, каждый стон — крик. Но под всей этой ненавистью кроется правда, разрывающая нас обоих: мы принадлежим именно этому месту. Этим руинам. И чем сильнее она отталкивает меня, кусает, царапает, тем больше я хочу ее. Тем яснее понимаю, что никто, кроме меня, никогда не сможет обладать ею так, как я.

Розмари

Я хочу оттолкнуть его. Каждая клеточка моего тела вопит, требуя не подпускать его ближе. Но мои руки находят опору на его груди, впиваются в нее, и слишком поздно я осознаю: я не удерживаю его. Я цепляюсь за него.

— Ты — мое падение, — задыхаясь, шепчу я надломленным голосом.

Он резко прижимается ко мне лбом, вдыхая мой запах.

— Нет, Розмари. Я — то, что ты создала.

Его руки хватают мой халат, рывком распахивают его, и у меня не остается времени собраться с мыслями. Тонкая футболка, мягкие штаны — он стаскивает их с меня поспешно, без оглядки, без колебаний. Холодный воздух касается кожи, но его хватка пылает жарче любого пламени.

Его губы находят мою шею, жадно, властно, и спускаются ниже. Каждый поцелуй — приказ, каждое прикосновение отнимает у меня то, что я пыталась сохранить. Когда его рот достигает моей груди, пальцы впиваются в его плечо. Из горла вырывается звук, выдающий, что тело давно не подчиняется разуму. Он поднимает взгляд, снова вдыхает мой запах и прижимается губами к моим губам.

Ловким движением он расстегивает джинсы, и после краткого, мучительного мгновения ожидания медленно, глубоко проникает в меня. Громкий стон срывается с наших губ. Мои ноги притягивают его ближе, вжимают глубже. Под нами рвутся страницы, бумага липнет к коже, буквы расплываются — я слышу хруст, шорох, будто ломаются слова, и кажется, будто он уничтожает каждую мою историю.

Я кусаю его, ощущая на языке привкус железа, теплый и горький. Он отвечает тем же, его руки повсюду, грубые, неумолимые. Я хочу ненавидеть его, проклинать, но каждое «нет» умирает в горле, стоит ему снова схватить меня. Вспышка сопротивления, и вот я уже сверху. Мои ногти впиваются в его шею, я сжимаю ее, словно могу убить. На миг мне кажется, что контроль вернулся ко мне. Но он смеется, хрипло, разрушающе, и одним движением вновь опрокидывает меня под себя, вжимает глубже, врезается в меня с силой. Слезы струятся по лицу, но губы шепчут признание, которого я не хочу.

— Скажи это, — шепчет он надо мной.

— Нет! — Я зажмуриваюсь, но тело меня предает. Каждый нерв, каждый звук выдает меня.

— Скажи, черт возьми! — Он толкается сильнее, пока мои ногти не оставляют полосы на его спине. — Скажи, что любишь меня!

— Я ненавижу тебя. — Ложь срывается с моих губ.

— Лгунья. — Его зубы впиваются в мою шею, а шепот обжигает. — Каждый твой вздох зовет меня.

И тогда я ломаюсь. Тело выгибается, увлекая меня в водоворот из страсти и чистого безумия.

Когда я возвращаюсь в себя, то обнаруживаю, что лежу под ним, исцарапанная, влажная от пота, задыхающаяся. Руки дрожат, сердце колотится, но я все еще чувствую его внутри — так глубоко, что понимаю: мне никогда от него не избавиться. Слишком нежно он проводит рукой по моей щеке, ибо знает, что может разрушить то, что сам во мне создал.

— Ты можешь обманывать весь мир, Розмари, — шепчет он, — но не меня. Ты принадлежишь мне. Всегда принадлежала. До самого конца.

Я закрываю глаза, но тьма не дает убежища, лишь обнажает правду, которая неумолимо укореняется во мне. Он прав, и именно это разрывает меня на части. Нет боли сильнее, чем осознание, что больше не получается обманывать саму себя.