Розмари

Песнь взрывает тишину моего сна. Никаких грез, лишь этот жестокий удар из ниоткуда. Оглушительно. Настолько мощно, что стены не просто дрожат — они вопят. Сердце взрывается в груди, и я инстинктивно срываю с себя одеяло. Дрожащими, мокрыми от пота руками хватаю домашние тапочки, впихиваю в них ноги и срываю с крючка пальто.

Часы показывают далеко за полночь — час проклятых, когда даже тени пробуждаются, а все живое пронизано зловещей тишиной. Совершенно не проснувшись, я выхожу наружу, холод тут же впивается в кожу. Голоса раскатываются по ночи; хаос из криков, возгласов и хриплого бормотания оглушает. Люди столпились перед домами, все смотрят в одном направлении — в сад Люсьена.

Я не могу дышать. Пламя жадно взмывает к ночному небу. Эта мелодия, эта песня разносится по улице словно насмешка, пока ее не заглушает взрыв. Мои ноги несут меня словно на удаленном управлении, шаг за шагом, пока жар не преграждает путь, становясь невыносимым. Кажется, будто моя кожа начинает гореть.

Затем я вижу это. Человек, туго привязанный к деревянному кресту в форме «Х». Конечности разведены и закреплены, а огонь уже пожирает одежду и плоть. Едкий запах горелого мяса пробирается в горло — меня мутит. Я хочу бежать, но взгляд прикован, как и жертва передо мной.

— О Боже… — слова — лишь шепот, когда я прижимаю ладонь ко рту. Полицейские сирены рассекают ночь, синий свет заливает сцену. Пожарные врываются в сад, вытаскивают шланги, а соседи вопят, и посреди этого хаоса я замечаю Люсьена. Он стоит всего в нескольких метрах, капюшон низко надвинут на лицо. Двое офицеров хватают его, заламывают руки за спину, молча надевают наручники. Он выглядит удивленным, словно не ожидал оказаться в центре всего этого. Но сопротивления не оказывает. Я остаюсь на месте, окаменев от шока. Затем чувствую чью-то руку на своем плече.

— Мисс, вы что-нибудь видели? — ко мне обращается полицейский, выражение лица серьезное, взгляд насторожен. Я открываю рот, но слова даются с трудом.

— Я… я только что вышла из дома. Я слышала лишь музыку… а потом это… — мой голос срывается, потому что увиденное навсегда врезалось в память. Он коротко кивает, что-то записывает, задает еще пару вопросов: знаю ли я этого человека, замечала ли раньше что-то подозрительное. Я киваю — слишком поспешно.

— Да, его зовут Люсьен… он… мой сосед, но… я никогда ничего подозрительного не замечала.

Он записывает мои ответы, протягивает мне визитку, и тут же отворачивается, спешит дальше. Я остаюсь на месте, наполовину окаменев.

Не знаю, как я оказалась снова перед своей входной дверью. Пальцы впиваются в ручку, словно в спасательный якорь посреди бушующего моря. Вокруг меня рушится мир, а мысли невольно возвращаются к Люсьену. Это был его сад. Я почти не знаю его, не представляю, кто он на самом деле и что может скрывать. Может ли он быть причастен? Но едва эта мысль формируется, ее тут же вытесняет другая — куда более пугающая, нелепая, как смех на похоронах.

А если… если за всем стоит Вэйл?

Мысль вспыхивает внезапно, но я тут же отгоняю ее. Прежде чем войти в дом, спотыкаюсь о порог и замираю на полушаге. На полу лежит стопка бумаг — аккуратно, точно на своем месте. Словно кто-то специально оставил их здесь, чтобы я нашла.

Желудок сводит так резко, что я задыхаюсь. Дрожащими пальцами хватаю листы. Белые страницы; на первой отчетливо видно: «Рукопись / Розмари Гарн: Я тебя помню».

Мое имя… это должно быть та самая рукопись, о которой говорила Нора… она здесь, она ЗДЕСЬ! Осторожно поднимаю бумаги и вхожу в дом. Быстро запираю за собой дверь, каждая косточка дрожит от страха и волнения. В этот момент вибрирует телефон: входящий видеозвонок от Джуны. Кладу рукопись на комод, пальцы все еще влажные от пота. Сердце бьется неровно, и ее звонок в этот поздний час кажется таким своевременным. Думаю, я не выдержала бы еще ни секунды в одиночестве.

— О Боже… Джуна! — голос срывается. Ее размытое лицо появляется на экране, а изображение дрожит, словно связь хуже обычного. — Джуна, я должна тебе кое-что рассказать, ты не поверишь… у моего соседа пожар, полиция…

— Розмари, — ее голос режет мои слова, твердый и решительный, как никогда. — Нам нужно поговорить о Вэйле.

Кровь стынет в жилах.

— Вэйл? Почему… о чем ты… что нам нужно обсуждать?

Изображение мерцает. На миг остаются лишь пиксели, тьма и шум, затем вновь проблеск света. Но что-то изменилось. И вдруг появляется слегка размытая картинка. Однако ее кожа выглядит восковой, бледной, глаза — пустые и стеклянные.

— Джуна? — шепчу я. — Что с тобой? Что… что здесь происходит?

Ее голос ломается и искажается, становясь глубже, чужероднее:

— Ты знаешь, кто я.

Картинкарвется, остается лишь тишина — бесконечная, тягучая, — прежде чем тьма поглотит все. Затем экран вспыхивает снова, на этот раз резко, четко. Ни мерцания, ни помех. Джуна сидит неподвижно. Голова неестественно клонится вбок, кожа меняет цвет, у горла — кровавый ободок. Я вскрикиваю, телефон едва не выпадает из рук.

— Нет… нет, нет, нет!

И тогда я вижу его. Он появляется сбоку, входит в кадр. Одет в черное. Глаза — как бездонные пропасти. Его рука хватает голову Джуны, поднимает, словно безжизненную куклу. Медленно, невыносимо медленно — так, что сердце будто готово взорваться. Он поворачивает ее голову к себе, затем снова ко мне.

Вэйл. Его взгляд прожигает экран, вонзается прямо в меня, в самую душу. Губы кривятся в улыбке, которая одновременно разрывает меня на части и заставляет застыть. Затем он отпускает голову — раздается глухой удар о поверхность, — и камера опрокидывается, показывая лишь пол.

— Вэйл? — мой голос срывается, захлебывается в слезах. — Что… что это, черт возьми?

Экран гаснет, и я вздрагиваю, когда изображение снова настраивается. Сердце спотыкается, тело сжимается, будучи не в силах пошевелиться.

— Ты не представляешь, как долго я этого ждал.

Его голос звучит до ужаса спокойно, и именно это делает его невыносимым.

— Джуна…

Он фыркает и тихо смеется.

— Джуна была мертва задолго до того, как ты подумала, что разговариваешь с ней.

Я отчаянно мотаю головой, слезы жгут глаза.

— Нет… нет, это неправда, я говорила с ней, она…

— Это я говорил с тобой, Розмари.

Каждая его фраза бьет, словно удар.

— Ее голос — всего лишь генератор, а слова были моими. Чуть обидно, что ты не распознала, моя красавица. Все, что ты думала сказать ей… ты говорила мне.

Я больше не выдерживаю. Он ломает меня. Он должен быть мертв.

Он наклоняется ближе к камере, его взгляд — неизбежность.

— Я знаю о тебе все. Каждый твой страх. Каждую слабость. Все, что ты надеялась от меня скрыть. Мы с тобой еще не закончили, Розмари. И никогда не заканчивали.

Прижимаю ладонь к губам, пытаюсь удержать звук, который рвет грудь изнутри. Но он снова тихо смеется, будто может вкусить мою панику.

— Ты думала, я мертв. Думала, что победила. Но на самом деле… — он наклоняет голову, тень ложится на лицо. — На самом деле ты никогда не оставалась без меня. Я был в каждом слове, что ты написала. В каждой бессонной ночи. Я был в тебе. Всегда.

— Пожалуйста… — мой голос ломается. — Почему… почему ты не остановишься? Ты уничтожаешь меня.

Его взгляд твердеет, голос опускается до хриплого, жгучего шепота:

— Потому что ты создала меня. И мы закончим лишь тогда, когда ты наконец поймешь: без меня жизни нет.

Изображение мерцает, расплывается и наконец гаснет. Лишь мое искаженное отражение смотрит на меня с черного экрана. Руки дрожат так сильно, что я едва удерживаю телефон. Он снова убивает. Он никогда не уходил. И он не остановится, пока… мысли крутятся по кругу, врезаются глубже, острее, пока не начинают кровоточить. Я ощущаю это так ясно, что желудок сводит. Он хочет, чтобы я произнесла это. Чтобы не прогоняла его, а призывала. Чтобы сама разрушила заклятие.

— Он не остановится… — шепот слетает с губ, едва различимый, — …пока я его не захочу.

Пальцы почти машинально тянутся к ноутбуку. Экран вспыхивает, страница открывается. Слова роятся в голове, словно ведомые чужой волей. Я пишу их, стираю, пишу заново. Пока они звучат именно так, как он хочет их услышать. У меня нет выбора — я должна встретиться с этим лицом к лицу.

Я читаю вслух наполовину шепотом, набирая слова на платформе соцсетей. Указательный палец замирает над клавишей Enter. Часть меня вопит, что я только что подписала договор с пропастью. Но другая часть — та, что никогда не могла его отпустить, — нажимает клавишу без малейших колебаний. Пост уходит в сеть: откровенное признание, которое не забрать назад.

Уже три часа ночи, и не проходит и десяти секунд, как начинают сыпаться первые комментарии:

Anjaajaj: Что?!

Mommetea: У вас все в порядке?

Tegbook gef: Кого ты имеешь в виду?

Gamesboooks: Готовы к чему?!

Я вглядываюсь в мерцающие сообщения — этот шквал вопросительных знаков и встревоженных эмодзи. Они накатывают на экран, словно волны, пытающиеся до меня добраться, но они не понимают.

Никто из них не понимает, и им не нужно понимать. Этот спектакль не для них. Все, что здесь происходит, каждое движение, каждое дуновение, несет в себе лишь одно имя.

Это для него.