Вэйл

Воспоминание

Не знаю, что именно потянуло меня к этому шкафу. Может, запах старой бумаги. Или, может, тот единственный незакрытый уголок в ее маленьком мире, который еще…

В этой проклятой, мучительной пустоте гостиничного номера мое дыхание звучит приглушенно. Письмо, которое она вложила в мою руку, тихо шуршит, словно пытается вписать мелодию в тишину. Передо мной — маленький флакон, ждущий, когда я наконец сделаю последний глоток и исполню ее желание.

— Освободи ее от моей любви, — шепчу я и делаю еще один вдох.

Сердце колотится, мысли цепляются за образ, который когда-то был нашей любовью. Как она может требовать это от меня? Я люблю ее. Всем своим проклятым существом.

Но она… она скорее увидит меня мертвым, чем разделит со мной еще один вздох.

Флакон дрожит у моих губ, письмо хрустит в руке, будто насмехается. Один глоток — и все закончится. Ее слова воплотятся в реальность. Внезапно чувствую, как по щеке стекает слеза. В изумлении моргаю. Как нелепо. Как слабо. То, что ей удалось причинить мне такую боль, что тело восстает против меня.

— Ты хочешь, чтобы я сломался, — хрипло бормочу я. — Хочешь увидеть меня на коленях. Но не так.

Отставляю яд, сжимаю флакон так сильно, что стекло едва не трескается. На миг хочется швырнуть его в стену, разбить вдребезги, как все, что она у меня отняла.

Тут в двери щелкает замок. Я поворачиваю голову: в комнату входит молодой служащий, волоча за собой тележку для уборки, с ключ-картой в руке.

— О, прошу прощения, сэр, — запинается он, увидев меня за столом. — Я не знал, что здесь кто-то есть.

— Все в порядке, — прерываю его с улыбкой. — Приходите позже.

Он быстро кивает, уже наполовину развернувшись к двери, но что-то во мне вдруг рвется вверх, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть. Реакция, словно короткое замыкание. Двумя шагами я оказываюсь рядом, хватаю его за ворот и втаскиваю в комнату. Тележка с грохотом врезается в стену, а я захлопываю дверь.

Его испуганное «пожалуйста» застревает в горле, когда я прижимаю ладонь к его рту. Без эмоций держу флакон между большим и указательным пальцами, запрокидывая голову парня назад. Его глаза панически расширяются, когда я приставляю флакон к его губам.

— Розмари… ты думаешь, я выпью это? — мой шепот холоден, пока я вливаю яд ему в рот. — Нет. Я передаю его дальше.

Он давится, судорожно ловит воздух. Флакон падает на пол, пустой, и со звоном закатывается под кровать.

Я смотрю на него сверху вниз, все еще ощущая на языке привкус боли, пока его тело содрогается в моих руках.

Он извивается, пытается открыть рот, но я прижимаю ладонь крепче, заставляя проглотить. Глухое хрипение, последний отчаянный рывок за глотком воздуха.

Яд действует быстро. Вены выступают на коже, отливая синевой, будто бьются изнутри. Пот проступает по всему телу. Я удерживаю его, чувствуя, как его руки судорожно колотят по моим предплечьям, а ноги дергаются в неуправляемом ритме.

Его глаза закатываются, остается лишь белизна, а из уголка рта тянется пенистая нить. Он царапает мое запястье, впивается ногтями в кожу до тех пор, пока они не ломаются.

— Вот каково это, правда? — шепчу я у самого его уха. — Вот каково это, когда кто-то решает, что ты больше не имеешь права жить.

Раздается хрип, в котором смешиваются мольба о воздухе и о пощаде. Затем его тело тяжело оседает на меня, сопротивление гаснет. Я опускаю его осторожно, почти заботливо, словно куклу, у которой обрезали нити.

Яд сделал свое дело. Еще до того, как его голова касается пола, он уже умер.

Я вытираю руку о штанину, достаю пустой флакон из-под кровати и разглядываю его в свете убогой лампы.

— Твое желание, Розмари, — бормочу я. — Исполнено.

— Предательница… — слово срывается с губ, как последний выдох, пока мое тело опускается на матрас. Воздух в комнате тяжелый от запаха только что разыгравшейся схватки. Но сквозь туман в голове пробивается лишь одна мысль: она без колебаний отдала меня смерти.

После всего, что я пожертвовал. После каждой жизни, которую оборвал ради нее.

Ладони прижимаются к глазницам, будто так можно стереть образы. Боль глубже любой раны — осознание, что ее привязанности не хватило, чтобы спасти меня, а гнева было достаточно, чтобы уничтожить.

— Какая же ты дрянь, — произношу я и, к собственному удивлению, начинаю смеяться. Сначала тихо, потом громче, пока смех не разносится по этой душной комнате. Смех без радости.

Она действительно позволила бы мне уйти. Все грехи, все жертвы, все тайны — только потому, что я желал ее. Потому что нуждался в ней. И единственное, что она мне вернула, — желание моей смерти. Но я не уйду.

Я останусь. Теперь — тем более.

У тебя был шанс написать финал. Финал, где мы оба могли бы быть счастливы. Но ты выбрала версию, где смеешься только ты, а я должен умереть. Только ты не автор нашей истории, Розмари. Ты — моя героиня.

А герои не пишут свои истории сами. На этот раз пишу я. На этот раз все будет так, как я захочу. Ты можешь сопротивляться, можешь плакать — это ничего не изменит. Каждое движение твоего тела, каждый твой вздох принадлежат только мне.

То, что я сейчас запишу, станет последней главой. Окончательной. И когда она будет написана, ты поймешь, что твоя жизнь никогда не была твоей. Она всегда была моей историей. И я позабочусь, чтобы она завершилась так, как решу я.

Теперь я заберу тебя, Розмари.