Люсьен

Дверь супермаркета скользит в сторону, и мне в лицо бьет волна холодного воздуха. Я откидываю капюшон, снимаю наушники и беру корзинку для покупок. На самом деле мне не нужно ничего особенного — лишь мелочи, чтобы протянуть ближайшие дни.

Заворачиваю за угол к стеллажу с макаронами и едва не сталкиваюсь с кем-то.

— О, привет… Люсьен?

Солнцезащитные очки в волосах, корзинка в руке и искренняя улыбка на губах.

— Привет, Мила.

— Ну надо же, вот это соседская встреча, — смеется она. Такой искренней доброжелательности встретишь нечасто.

— Тоже в поисках еды, которая сама себя приготовит? — спрашивает она.

— Примерно так. Я больше нацелен на кофе. Сейчас без него я просто выживаю.

— Значит, зомби, — подшучивает она, доставая с противоположного стеллажа пачку тальятелле. — Закупаюсь для Розмари. Завтра я возвращаюсь домой.

Я едва заметно приподнимаю плечо, настолько незначительно, что это едва ли можно назвать реакцией.

— Уже уезжаешь? — спрашиваю, не отрывая взгляда от полок.

— Да, рано или поздно мой обычный ритм жизни должен возобновиться. — Макароны отправляются в ее тележку. Она мельком оглядывает меня сбоку.

— Но вы с ней… вы все равно еще пересечетесь. Рано… или поздно.

Мои пальцы сжимают упаковку кофейных зерен. Она говорит это так, словно я намеренно избегаю ее.

— Я не видел ее после той вечеринки.

— Да, знаю. Она сейчас не любит выходить из дома, — Мила спокойно смотрит на меня.

— Вообще-то вечер был приятным. Но потом… полная тишина.

— Она иногда такая. Замолкает, когда внутри становится слишком шумно.

Я киваю и медленно отхожу.

— Ну что ж… удачной дороги домой.

— Спасибо. Может, еще как-нибудь увидимся, Люсьен, — она улыбается — улыбка словно маска, — и катит дальше свою тележку.

Мой взгляд следит за ней, пока она удаляется; прядь волос танцует у ее щеки. Я задаюсь вопросом: каково это — жить ее жизнью? Такой легкой, такой естественной, что можно подумать — счастье передается по наследству. Сестра, которая всегда рядом; дом, который больше поддерживает, чем ломает. Можно было бы позавидовать, если бы не знать, как редко такое бывает на самом деле.

Я собираюсь идти дальше, но тут по супермаркету разносится громкий звон. Ребенок — лет пяти-шести — спотыкается и в падении сбивает с полки банку маринованных огурцов. Содержимое хлыщет на пол. Вокруг осколки. Мать в панике зовет на помощь, а ребенок застывает без движения, нижняя губа дрожит, как лист на ветру. Наши взгляды встречаются, и внезапно реальность расплывается. Супермаркет растворяется. Я снова оказываюсь в той комнате, шестилетний, с дрожащими руками и чувством, что я ничего не стою.

Я вспоминаю момент, изменивший меня навсегда. Между моих маленьких пальцев было потрепанное плюшевое животное — моя единственная опора, мое единственное достояние в этом мире. Монах с холодными глазами разглядывал его, прежде чем произнести:

— Обладание привязывает тебя к греху.

Его пальцы впились в мягкий материал, силой вырвали игрушку и швырнули в пляшущие языки пламени камина. Мой крик разнесся по комнате, не от упрямства, а от растерянности. Урок въелся навсегда: любовь означает потерю. Привязанность — это эгоизм.

Так я начал медленно и мучительно учиться. Часть за частью моя сущность растворялась, пока не осталось ничего, за что можно было бы удержаться. Сегодня я с любопытством наблюдаю, как ломаются другие. Как люди распадаются на части. Как они убеждают себя, что могут собрать осколки воедино, будто трещины — лишь линии на карте, ведущей домой. Но некоторые карты ведут только по кругу. А некоторые люди уже никогда не станут целыми.

Голос матери вырывает меня из мыслей. Сотрудник уже подметает осколки; звон битого стекла о металлический совок звучит как далекий колокольный звон. Ребенок стоит рядом, слезы блестят на щеках, словно маленькие бриллианты.

Я иду дальше, больше не уделяя происходящему внимания, и по пути добавляю в корзинку еще несколько мелочей: пачку печенья, бутылку воды, немного риса — ничего существенного, ничего такого, без чего нельзя обойтись. У кассы бормочу краткое «спасибо», кладу деньги на прилавок и складываю покупки в пакет. Рутина, ничего больше.

Двери открываются, и меня окутывает прохладный ночной воздух. Внутри что-то вздрагивает.

Прежде чем ярко освещенный супермаркет исчезает за спиной, я в последний раз оборачиваюсь.

Шагая в темноту, задаюсь вопросом: сколько людей с каждым разом теряют частичку себя, когда что-то падает на землю, а никто не наклоняется, чтобы это поднять?