Розмари

Не знаю, как мне это удалось, но я действительно несколько дней избегала Люсьена. Мила сидит напротив меня за кухонным столом: руки скрещены, глаза слегка прищурены, а я давно погрузилась в свой маленький, собственноручно выстроенный мир грез. Она прокашливается — я не реагирую. Затем повторяет, на этот раз громче.

На моих губах появляется усмешка, когда я поднимаю на нее взгляд.

— Ну что?

— Когда ты в последний раз писала? — выпаливает она будто бы ни с того ни с сего.

Я моргаю, мне требуется мгновение. Если честно, я уже и сама не помню точно. После бестселлера в прошлом году все изменилось. Я оказалась в тупике. Не только творческом, но и эмоциональном. Слова больше не лились потоком, как бы я ни старалась. То есть, разумеется, я продолжала писать, но уже не так увлеченно, как раньше. Да, успех принес мне солидный чек — больше денег, чем я когда-либо видела разом. Но это не дало мне той наполненности, на которую я рассчитывала.

— После бестселлера в прошлом году… — Я пожимаю плечами. — После всего, что было с Вэйлом, я почти ничего не смогла перенести на бумагу. Я словно застряла. Возможно, это состояние продолжается до сих пор.

Ее взгляд впивается в мой, но губы остаются плотно сжатыми. Она слишком хорошо знает границы между нами, чтобы продолжать расспросы. Внезапный звук вибрации ее телефона разрывает напряженную тишину. Когда она смотрит на светящийся экран, ее лицо озаряется чистой радостью.

— Это Джош, — вскрикивает она и отвечает на звонок. — Привет, ты… Да, все хорошо. Мы с Розмари как раз пьем кофе… — Она тихо смеется, прислушиваясь к его словам. — Завтра утром. Мой самолет в восемь, не забудь.

Я отвожу взгляд, уставившись в почти пустую чашку. Ее улыбка кажется теплее, когда она разговаривает с ним.

— Я тоже тебя люблю, — произносит она перед тем, как завершить звонок.

На мгновение между нами повисает тишина. Затем она снова прокашливается, на этот раз мягче.

— Ты даже не говоришь о том, что я завтра снова уезжаю.

Я поднимаю глаза, пытаясь улыбнуться, но выходит криво.

— Я старалась не думать об этом.

Мила отодвигает чашку в сторону.

— Ты могла бы поехать со мной. На пару дней. Перемена обстановки тебе бы не помешала.

Качаю головой.

— Думаю, мне сначала нужно выбраться из собственной головы, прежде чем куда-то ехать.

— Мне стоит за тебя беспокоиться? — Мила слегка наклоняется вперед.

Я тут же отмахиваюсь.

— Пустяки. У меня все хорошо, правда. Мне просто… нужно снова найти свое место в жизни.

— Хм. — Она сводит брови. — Ты говоришь не как человек, переполненный радостью жизни.

— Я стараюсь. Но иногда мне кажется, что мне нужно заново научиться тому, что значит жить.

Мила откидывается на спинку стула и делает глоток из чашки.

— И ты всерьез думаешь, что справишься с этим с помощью этой лужицы кофе?

Я моргаю.

— Это был твой способ меня подбодрить?

— Абсолютно. И заодно протест против того, что ты называешь кофе.

— Он не настолько плох, — усмехаюсь я.

— Этот кофе — оскорбление. Не понимаю, как я столько времени на нем выживала, — смеется Мила.

— Джош подарил мне кофемашину. Она даже делает сердечки из молочной пены.

— Потому что ты, конечно, сама сплошное сердечко.

— А ты — угрюмый творец, который пьет черный кофе и потом отмалчивается три часа.

Я усмехаюсь:

— Довольно точное описание.

Она откидывается назад и смотрит в окно.

— Невероятно, как быстро пролетела неделя. Кажется, будто я только вчера приехала. Время летит, когда весело, — она снова переводит взгляд на меня.

А я чувствую себя жалкой кучкой отчаяния.

— Или когда забываешь, насколько пусто может стать, когда все заканчивается, — тихо добавляю я.

На мгновение опускаю взгляд, выдавливая слабую улыбку.

— Спасибо, что была рядом, Мила. Серьезно.

Она поддерживала меня, поднимала настроение. Одним словом — она невероятно мне помогла.

— Ты же знаешь, что я всегда могу приехать снова, да? Джошу просто придется немного по мне соскучиться, — с улыбкой говорит она, притворяясь, будто это настоящая трагедия.

— Бедняга.

— Ах, он справится.

Затем она отодвигает стул.

— Я быстро сбегаю в магазин и наполню твой холодильник. Он просто возмутительный.

— Мила, ты не обязана…

— Нет, обязана, — она поднимает палец, словно учитель. — Ты не можешь жить воздухом и унынием.

Я тихо смеюсь — возможно, немного натянуто.

— Ладно, ладно. Я останусь здесь и не сдвинусь с места.

Плавным движением она натягивает куртку и хватает со стола ключи от машины.

— Хочешь со мной? Свежий воздух и все такое?

— Не-ет, спасибо. Пора доказать моей онлайн-аудитории, что я еще жива.

— Как будто твои подписчики при таком темпе писательства вообще заметят, если ты умрешь, — усмехается она, уже наполовину выйдя за дверь.

Я закатываю глаза.

— Ха-ха.

Когда дверь захлопывается, все вокруг замирает. Внезапная тишина окутывает комнату. Проходит минута, прежде чем я заставляю себя подняться. Тяжелыми шагами подхожу к письменному столу и открываю ноутбук, словно шкатулку, готовую взорваться. Мой аккаунт в соцсети медленно оживает.

И тут начинается: пинг. Пинг. Пинг.

Целый поток сообщений обрушивается на экран.

HoBooks: Ты еще жива?

Lola: Нам снова нужна ваша автограф-сессия.

Annaaana: Мне не хватает ваших слов.

Murez: Ты вообще еще пишешь?

Я с трудом сглатываю. Забыла, насколько громким может быть молчание, если оно длится слишком долго. Мой взгляд падает на старую кофейную чашку рядом. Она пуста, на дне лишь мутный коричневый остаток. У чашки сколот край, и я рассеянно провожу по нему пальцем. Не раздумывая, беру телефон, смахиваю экран блокировки и делаю фото. Меня терзает чувство вины за долгое молчание, поэтому я решаю выложить снимок. С легким волнением набираю текст:

Я колеблюсь, прежде чем отправить пост. Затем глубоко вздыхаю и делаю это.

Всего лишь картинка. Всего лишь несколько слов.

Но, возможно, это первый шаг вперед.

Реакции не заставляют себя ждать. Где-то внутри я боялась, что если исчезну, меня забудут. Но моя аудитория меня не подвела.

Пинг. Еще один. А затем — целый шквал.

Booooks340986: О Боже, Розмари, как же здорово, что вы здесь!

Flowerloc: Я так по вам скучала. Каждый день проверяла, не появилось ли что-то новое.

Beatrice: Берите столько времени, сколько нужно. Но спасибо, что дали о себе знать.

nana: Мне так не хватало ваших слов. Пожалуйста, не забывайте, что вы не одна.

Я читаю комментарий за комментарием, и с каждым сердце бьется все быстрее. Это не страх, это радость. Словно я пробуждаюсь от долгой зимней спячки. Эти люди там, снаружи, ждали меня. Ждали признака жизни. Ждали новых слов. Ждали моего возвращения.

Моя рука тянется закрыть ноутбук, и вдруг экран вспыхивает. На дисплее появляется имя Юны. Желудок слегка сжимается. Во время нашего последнего разговора все казалось таким холодным. Надеюсь, на этот раз будет лучше.

Я нажимаю «принять» и глубже опускаюсь в кресло. Видео не включается, только ее имя мерцает на экране.

— Привет, — говорит она. Голос, как всегда, слегка искажен плохой связью. — Я только что увидела твой пост. У тебя все в порядке? Решила просто спросить.

Я слабо улыбаюсь и чувствую облегчение: она снова звучит как прежде.

— Привет, Юна. Приятно, что ты позвонила. Просто… всего слишком много, как всегда.

— Тебе не нужно объясняться, — перебивает она. — Я просто хотела услышать твой голос. И убедиться, что ты не исчезнешь окончательно.

А ведь в прошлом году я именно это и планировала — просто исчезнуть. Но это оказалось не так-то просто.

— Я стараюсь. Стараюсь вернуться, — признаюсь я.

— Тогда начни с малого, — тихо говорит она. — С картинки. С одного предложения. С очередного вдоха.

Я киваю, хоть она и не может этого увидеть. Мой взгляд падает на экран — на комментарии, которые продолжают прибывать, мягко ударяя по сердцу.

— Я хочу писать, — шепчу я. — Очень хочу, но… не могу. Словно мой разум одновременно полон и пуст. Понимаешь, о чем я?

— Да, — отвечает она сразу, почти слишком быстро. — Я точно знаю, каково это. Как будто мысли трутся друг о друга, но никак не загораются.

Я сглатываю, сжимая губы.

— Иногда мне страшно, что я это потеряла. Что больше никогда не смогу писать.

— Ты ничего не потеряла, Розмари, — мягко говорит она. — Это просто лежит глубже. Возможно, тебе нужна лишь верная искра.

— А если ее больше нет?

— Есть, — шепчет она. — Иногда она уже находится перед тобой. Нужно только посмотреть.

Я подтягиваю колени к себе и опускаю на них лоб.

— У меня просто ощущение, что я топчусь на месте. И одновременно все проносится мимо. Ничего больше не кажется… осязаемым.

— Не хватайся за это. Позволь этому прийти. И когда ты наконец будешь готова — начнешь. Оно найдет тебя.

Я тихо вздыхаю.

— Возможно. Может быть, когда-нибудь.

— Когда-нибудь может наступить уже завтра, — спокойно говорит она. — Или сегодня ночью. Держи глаза открытыми, хорошо?

— Спасибо, Юна, — шепчу я.

— Всегда, — отвечает она и включает камеру. Изображение мигает, искажается, пока не остается лишь серебристое сияние ее волос, мерцающее, словно призрак. Юна наклоняется вперед, или это только кажется, поскольку угол съемки остается размытым.

— Ну? — спрашивает она с полусдержанной усмешкой. — Расскажи мне про секс с… Люсьеном.

Я закатываю глаза, но все же улыбаюсь.

— Давай же, Розмари, — ее голос звучит чуть слишком гладко, словно пропущен через фильтр. — Я не Мила, и не буду пилить тебя моралью или задавать вопросы «о чем ты вообще думала». Я просто спрашиваю: тебе понравилось? — Короткая пауза. — Или он в итоге дал тебе лишь то, что мог дать?

Я хмурюсь в недоумении. Кажется, она намекает на что-то, о чем не может знать. Но прежде чем я успеваю уточнить, связь трещит — и она уже продолжает:

— Он был не такой, как Вэйл? — Ее слова звучат небрежно, но что-то в интонации придает им вес, которого они не должны иметь.

— Он… Это был просто секс на одну ночь. Одна ночь, ничего больше.

По спине пробегает холодок, но я заставляю себя улыбнуться.

— Одной ночи может хватить, чтобы разглядеть человека.

— Это было… хорошо.

Как признаться, что у меня был, пожалуй, самый жаркий секс в жизни?

— Ты говоришь неуверенно. Он хоть обращался с тобой как с кем-то особенным? Или тебе казалось, что ты… просто тренировочный материал?

Желудок сжимается в комок.

— К чему этот вопрос?

Экран мерцает, на миг показывая лишь размытое светлое пятно на сером фоне.

— Потому что я вижу, когда ты преуменьшаешь то, что тебя задело.

Я хочу ответить, но шум на линии поглощает мои слова. Прежде чем я успеваю закончить фразу, изображение рассыпается и экран чернеет. Мое собственное отражение смотрит на меня. В глазах застыло чужое выражение, а я все гадаю: что же происходит с Юной?

Но в следующий миг меня вырывает из раздумий тихое «пинг». В правом нижнем углу всплывает окошко: новое письмо. Я мельком бросаю взгляд на отправителя.

Нора Аклама | Редакция.

Моргаю и выпрямляюсь. Я давно не получала от нее вестей. Что ей могло понадобиться? С легкой неуверенностью навожу курсор на письмо и кликаю, не подозревая, что это последнее мгновение покоя на долгое время.

Я вглядываюсь в текст. Рукопись? Какая рукопись? За последние месяцы я ничего не отправляла. Ни слова не опубликовала, никому ничего не рассказала. Уж тем более ничего не высылала в редакцию.

Мой взгляд скользит вниз — туда, где должен быть прикрепленный файл. Но нет никакого вложения, лишь заголовок:

Я тебя помню.