Ночная канцелярия гудела, как растревоженный улей. Лампы мигали в привычном бешеном ритме — то вспыхивая, то замирая, будто торопились осветить всё сразу. Очереди извивались вдоль стен: волшебники со свитками, артефактами и неизменными нервно теребящими мантии руками. Папки перелетали со стола на стол, одна стопка росла, другая таяла, третья замерла на мгновение и снова сорвалась в бега. Чайник в углу заливался своей механической песней: «Ожидайте ответа... Ваш запрос обрабатывается... Пожалуйста, не разговаривайте с чайником».

Но за столом Семёна Семёновича было тихо. Хорёк сидел один, отгороженный от общего хаоса невидимой стеной порядка. Три стопки бумаг — ни больше ни меньше. Правая — высокая, аккуратная. Левая — ниже, но идеально ровная. Средняя — одна папка, зелёная, с надписью «Гоша».

Я подошла к столу. За моей спиной — Марк. Он остался у входа, но я чувствовала его присутствие. Фонарь в его руке горел ровно, и этот свет грел меня даже на расстоянии.

— Анна Сергеевна, — Семён Семёнович поднял голову. — Я Вас слушаю.

Я положила на стол папку. С разделителями, цветными стикерами, аккуратную до зубовного скрежета.

— Документы на освидетельствование духа Гоши, — сказала я. — Заявление, справка от соседей, характеристика от котов-смотрителей, три подписи свидетелей. И акт, заполненный по форме.

— Эксперт? — спросил хорёк, беря в лапы бланк.

— Феликс, — ответила я. — Он имеет право проводить освидетельствование. Лицензия эксперта не аннулируется с выходом на пенсию. Я проверила. Семён Семёнович надел очки поверх тех, что были на носу. Читал долго. Шевелил усиками. Иногда хмурился.

— В графе 14-б ошибка, — сказал он наконец. — Вы указали не тот номер инструкции.

— Ой, правда? — я изобразила удивление. — Не заметила.

Хорёк посмотрел на меня поверх очков. В его глазах мелькнуло что-то похожее на подозрение. Но рука уже потянулась к его собственной ручке — казённой, с логотипом Ночной канцелярии.

— Следует быть внимательнее, — сказал он, аккуратно исправляя цифру. — Ошибки в документах — это хаос. А я хаос не приемлю.

Он поставил печать на заявлении. Потом на справке от соседей. Потом на характеристике. — Теперь акт, — сказал он, протягивая лапку.

Я положила перед ним бланк с подписью Феликса. Семён Семёнович прочитал, нахмурился ещё раз, но печать поставил.

— Феликс знает своё дело, — буркнул он. — Не придерёшься.

Он отодвинул бумаги и посмотрел на меня.

— Это не значит, что разрешение выдано, — предупредил он. — Это значит, что освидетельствование пройдено. Решение о выдаче разрешения принимает... - он запнулся, — принимаю я. Если сочту нужным.

— А Вы сочтёте? — спросила я. Семён Семёнович молчал. Перекладывал бумаги из правой стопки в левую. Я заметила — он нервничал.

— Семён Семёнович, — сказала я. — У меня для Вас кое-что есть.

Я достала из кармана ручку. Гелевую, синюю, с прозрачным корпусом.

— Что это? — хорёк напрягся. — Инструмент, — я положила ручку на стол. — Для работы. Феликс сказал, что Вы цените хорошую канцелярию. Я подумала: раз Вы теперь начальник отдела, вам нужна достойная ручка.

— Я не беру взяток, — Семён Семёнович отодвинулся.

— Какая же это взятка? — удивленно спросила я. — Обычная ручка Только пишет мягче. Попробуйте.

Хорёк смотрел на ручку. Я видела, как его лапка чуть дрогнула. Как он переводил взгляд с ручки на меня, с меня на ручку.

— Ладно, — сказал он. — Одну минуту.

Он взял ручку. Покрутил в лапке. Открыл колпачок. Осторожно, как будто боялся, что она взорвётся, провёл по листку бумаги.

Чернила легли мягко и ровно, аккуратно.

— Хорошо пишет, — сказал он тихо.

— Хорошо, — согласилась я.

Он написал своё имя. Потом свою должность. Потом дату. И улыбнулся.

Впервые за весь разговор. Уголком рта, но улыбнулся.

— Ошибки в документах — это хаос, — повторил он, глядя на подпись, выведенную новой ручкой. — А я хаос не приемлю.

— Поэтому Вы их исправляете, — кивнула я.

— Поэтому я их исправляю, — эхом повторил хорёк.

— Разрешение на существование вне стены, — объявил он, открывая ящик стола и доставая толстую папку с надписью «Разрешения». — Выдаётся духу Гоше (бывшему портальщику, категория «Б», лицензия аннулирована) сроком на один год с правом пролонгации. Место обитания — по договору с собственником жилого помещения. — Он заполнил бланк новой ручкой, поставил печать. — Поздравляю.

Я взяла бланк. Текст плыл перед глазами. Дрожащей рукой убрала его в папку.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодарите, — Семён Семёнович аккуратно положил новую ручку на стол, рядом с печатью. — Я просто исполняю инструкции. Всё по правилам. Ошибки исправлены. Освидетельствование пройдено. Решение принято.

Я развернулась и пошла к выходу. На полпути обернулась.

— Семён Семёнович?

— Что ещё? — он уже перекладывал бумаги из правой стопки в левую.

— А Вы не такой страшный, как о Вас рассказывают.

Хорёк замер. Потом медленно снял очки, протёр их уголком галстука и надел снова.

— Я не страшный, — сказал он. — Я просто новый. И хочу, чтобы всё было правильно. А правильно — это когда правила работают. Даже если они странные.

Я вышла.

В коридоре Марк стоял, прислонившись к стене. Фонарь в его руке горел так ярко, что я зажмурилась.

— Ну? — спросил он.

— Разрешение дали, — я помахала бланком. — Гоша свободен.

— А ручка?

— Осталась у него, — я улыбнулась. — Теперь у хорька есть гелевая ручка. И, кажется, надежда, что правила работают.

Марк рассмеялся.

— Ты гений, — сказал он. — Я риелтор, — поправила я. — Я умею продавать даже то, что не продаётся. Особенно то, что не продаётся.

Мы вышли на улицу. Дядя Коля подметал у аптеки, хотя было уже за полночь и на асфальте не было ни соринки.

— Ну что? — спросил он.

— Дали, — ответил Марк.

— А я говорил, — дядя Коля опёрся на метлу. — Справится. Она справится. Ты, главное, метлу не потеряй. Ой, это я про свою... Ладно, идите. Завтра трудный день. Мы пошли по ночному городу. Марк шёл рядом, иногда касаясь моего плеча.

— Анна, — сказал он.

— Мм?

— А почему Вы назвали Гошу Стеночкиным? В заявлении.

— Потому что у него нет фамилии, — ответила я. — А без фамилии он как без документов. Так я хотя бы знаю, кто он. Гоша, который живёт в стене. Стеночкин.

— Красиво, — Марк улыбнулся в темноте. — Вы придумали ему дом.

— Мы придумали, — поправила я. — Все вместе.

Мы остановились у моего подъезда. Марк протянул фонарь.

— Возьми. Завтра пригодится.

— Завтра я пойду к Гоше. Покажу ему разрешение. Фонарь не нужен.

— А на всякий случай?

Я взяла фонарь. Тёплый, медный, с рифлёным стеклом.

— Спасибо, — сказала я.

— Спасибо Вам, — ответил Марк. — За то, что не боитесь.

— Боюсь, — честно сказала я. — Но это неважно.

— Почему?

— Потому что страх — это не повод останавливаться. Это повод взять фонарь и идти дальше.

Марк кивнул. Развернулся и ушёл в темноту. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась между фонарями.

Я вернулась домой с чувством, которое не испытывала очень давно. Это была лёгкость. Не та, когда выпил лишнего бокала вина, и не та, когда закрыла квартальный отчёт. А другая — когда внутри что-то щёлкает и встаёт на место. Как будто долго шёл по кривой дороге и наконец вышел на прямую.

Папка с разрешением лежала в сумке. Я несла её бережно, как ребёнка или очень дорогой договор. Наверное, и то и другое.

Дома я разулась, повесила пальто, прошла на кухню — и остановилась.

Вода текла из-под раковины. Не капала — текла. Тонкой, но уверенной струйкой, которая уже успела налить небольшую лужу на полу и теперь добиралась до стены.

— Только этого не хватало, — сказала я.

Труба вздохнула. В прямом смысле — вздохнула, как живая. И из неё хлынуло с новой силой.

Я стояла, смотрела на потоп и вдруг… засмеялась. Сначала тихо, потом громче, потом в голос — так, что слёзы потекли по щекам. Не от горя, не от отчаяния. От того, как смеются, когда всё уже случилось и хуже быть не может, а тебе всё равно.

— Магия признаёт победу порчей сантехники, — сказала я вслух. — Это закон подлости во всей его красе!

Я перекрыла вентиль. Вода успокоилась, только недовольно булькнула напоследок. Похоже, ей нравилось течь. Я вытерла пол, отжала тряпку, вытерла ещё раз. Потом заварила кофе — настоящий, из кофемашины, которую теперь использовала каждое утро. Замиокулькас на подоконнике выпустил очередной лист. Я перестала считать, просто радовалась.

Села за стол. Достала разрешение. Перечитала. Всё правильно: имя, фамилия (Гоша Стеночкин, надо же, прижилась), дата, подпись Семёна Семёновича, синей гелевой ручкой, и печать. Три печати. Как три желания, которые исполнились, потому что правильно их загадал.

— Ну что, — сказала я кружке. — Кран не капает. Течёт.

Кружка молчала. Но я знала — она согласна.

Раньше тишина в трубах пугала меня. Она была неестественной, ватной, как будто дом перестал дышать. Теперь трубы дышали — неглубоко, с присвистом, но дышали. Капля ударяла о раковину каждые несколько секунд. Размеренно, спокойно. Как будто она с кем-то разговаривала.

— Капля хотя бы с кем-то разговаривает, — сказала я. — А раньше я разговаривала с краном. Теперь кран молчит, а капает труба. Не знаю, что лучше. Я отпила кофе. И почувствовала, как усталость отпускает. Не целиком — так, на несколько градусов. Как будто кто-то разжал кулак, который я сжимала пять лет. Пуговица Гоши лежала на столе, и мне казалось, что она улыбается.

Телефон пиликнул. Сообщение от Марка: «Ты как?»

Я ответила: «Жива. Труба лопнула».

«А давай я завтра приду? Гайки покручу. У меня руки из правильного места».

Я улыбнулась. Набрала: «Приходи. Кофе будет настоящий».

«А печенье?»

«Печенье украду у Бабы Зины».

«Тогда я точно приду». Я убрала телефон. Задумалась. Там, в квартире на Рождественской, Гоша, наверное, уже знал новости. Баба Зина передала ему через стену, а может, дядя Коля своей метлой. Местный интернет работал быстрее любого спутника. Завтра я скажу ему: «Ты свободен». Завтра мы будем искать ему дом. Завтра.

А сегодня можно просто сидеть на кухне, слушать капающую трубу и пить кофе.

Я выключила свет. На кухне оставила — Гоша просил, чтобы он всегда горел. Говорил, что «одиноким стенам нужен свет, чтобы не бояться». Хорошо, что он теперь будет не один.

Хорошо, что и я тоже. Фонарь Марка стоял на подоконнике и горел ровным жёлтым. Я смотрела на него и думала: «Пять лет я не жила. Я существовала. Заваривала растворимый кофе, проверяла краны, перекладывала документы. А потом я встретила духа в стене, который сказал: "У меня нет дома. Только стена". И я вспомнила, что стена — это не приговор. Это место, где можно ждать. И где можно дождаться».

— Дождалась, — сказала я.

Кран капнул в ответ.

Я закрыла глаза. Уснула.

И мне ничего не снилось.

Впервые за пять лет.