Поиски нового жилья для Гоши заняли три дня. Не потому, что я плохо искала — я риелтор, я умею находить квартиры даже там, где их нет. А потому, что Гоша был привередливым. Не вслух — он вообще никогда не жаловался, только вздыхал в стене. Но когда я предлагала один вариант за другим, он тихо говорил:

— Там слишком шумно. Соседи сверху топают. — и вздыхал.

Или:

— Там пахнет краской. А я люблю запах чая. Бергамот.

Или:

— Там нет щели для писем. А вдруг Марк захочет оставить валентинку?

— Ты будешь получать валентинки? — не удержалась я. — Я буду пересылать их Вам, — серьёзно ответил Гоша. — Вы заслуживаете.

Я не стала спорить.

На третий день Баба Зина позвонила сама.

— Тут у нас, на втором этаже, квартира. Хозяйка — Валентина Петровна, семьдесят пять лет, одна живёт. Ноги плохие, руки трясутся. Чай подогреть некому, носки вечно теряются. Я ей рассказала про Гошу. Она говорит: «А он не напугает?» Я говорю: «Он только чай греет и носки перекладывает». Она говорит: «Да пусть хоть в кладовке живёт, только бы носки находились».

Я приехала на Рождественскую. Квартира оказалась маленькой, однокомнатной, с окнами во двор. Мебель — старая, но ухоженная. На подоконниках — герань. На стенах — ковры с оленями. В углу — этажерка с книгами. И кладовка. Место идеальное для духа.

Валентина Петровна сидела в кресле, укрытая пледом. Лицо в морщинах, глаза светлые, внимательные.

— Это ты, что ли, та самая? — спросила она, когда я вошла.

— Я, — кивнула я. — Анна.

— Зина рассказывала. Про духа. — Она помолчала, покачала головой. — Я в молодости не верила. Думала, сказки. А теперь — верю. Потому что носки, знаешь, сами собой не теряются. Куда они деваются? В кладовку, что ли, улетают?

— Кладовку как раз Гоша может занять, — вставила Баба Зина.

— Пусть занимает, — махнула рукой Валентина Петровна. — Только пусть чай не кипятит до ста градусов. У меня чашка тонкая, треснуть может.

— Он научился до девяноста пяти, — заверила я.

Вечером я пришла к Гоше.

— Есть вариант, — сказала я. — Квартира на втором. Хозяйка — Валентина Петровна. Ей семьдесят пять. Она одна. Ноги болят, чайник тяжело поднять.

— А носки? — спросил Гоша.

— Носки теряются постоянно. Она будет рада, если ты их найдёшь.

— А кладовка?

— Кладовка есть. Стены толстые, без сквозняков. И пахнет там сушёными травами. Валентина Петровна сама собирала.

— Это хорошо, — тихо сказал Гоша. — Я люблю запах трав.

— И Баба Зина будет рядом. Сможет заходить, проверять.

Мы помолчали.

— Гоша, — сказала я. — Ты можешь материализоваться? Я хочу тебя видеть. На прощание.

Стена задышала. Чаще, глубже. Потом из неё начал вытекать свет. Не яркий, не ослепительный — тёплый, золотистый, как луч заката. Свет сгустился, принял очертания. И я увидела Гошу.

Он был полупрозрачным, как дымка над чашкой чая. Ростом чуть ниже меня. Руки — длинные, тонкие, и они явно росли не из того места. Локти сгибались в другую сторону, пальцы были разной длины, и когда он попытался поправить свои спутанные волосы — запутался в них окончательно.

— Не смотрите, — смущённо сказал Гоша. — Я некрасивый.

— Ты другой, — ответила я. — Это не то же самое.

Лицо у него было почти человеческим — если не считать того, что черты плыли, как в тумане. Глаза — большие, грустные, с вертикальными зрачками, как у кота. Уши — чуть заострённые. Он смотрел на меня, и в его взгляде было столько благодарности, что у меня защипало в носу.

— Спасибо, — сказал он. — Вы не представляете, как я Вам благодарен. — Представляю, — ответила я. — У меня тоже была своя стена

Гоша кивнул. Потом протянул руку — ту самую, кривую — и я увидела у него на ладони маленький ключ. Старый, медный, с круглой головкой.

— Что это? — спросила я.

— Ключ от моей стены, — Гоша вложил ключ в мою ладонь. Он был тёплым. — Там внутри. Я оставил Вам кое-что. Зайдёте, когда я перееду. Не сразу, а когда будете готовы.

— Что там?

— Увидите, — Гоша улыбнулся. Улыбка у него была кривой, но искренней. — Не бойтесь. Это не страшное. Это просто… память.

Он начал таять. Свет мерк, очертания размывались. Через минуту передо мной была только стена. Обычная, в цветочек, со вздохами.

— Гоша, — позвала я.

— Я здесь, — ответил он. — Просто устал. Материализация — это тяжело. Тем более с такими руками.

— Ты справишься, — сказала я. — У тебя хорошо получится.

— Вы правда так думаете?

— Правда. Ты — лучший дух без лицензии, которого я знаю.

Гоша засмеялся. Я впервые слышала его смех — тихий, дребезжащий, как фарфоровая чашка, которая вот-вот треснет. Мне захотелось его обнять, но я не могла. Стена — она и есть стена.

— Завтра я помогу тебе переехать, — пообещала я. — Валентина Петровна будет ждать. С чаем.

— Я буду готов, — ответил Гоша. — Впервые за три года я буду готов.

Я вышла. Ключ лежал в кармане, тяжёлый и тёплый. Он ждал. Теперь ждать буду я.

Не сразу. Когда буду готова.