Из Канцелярии я вышла другим человеком. Не потому, что случилось что-то хорошее — наоборот, всё пошло прахом. Просто внутри меня что-то сломалось. Не зазвенело, не рассыпалось на осколки — сломалось тихо, как половица под ногой, когда уже не ждёшь подвоха. И в эту трещину хлынула усталость. Настоящая, не та, что прячется за иронией и растворимым кофе, а та, что сидит в костях и отказывается выходить.

Я не поехала домой. Я отправилась в квартиру Гоши.

Меня встретил запах чая. Тёплый, успокаивающий, с бергамотом. На плите стоял чайник — остывающий, значит, Гоша ждал, но не кипятил, чтобы не перегреть. На столе — три кружки. Ровно в центре. Салфеточка домиком.

Он старался.

Я села на пол. Прислонилась спиной к стене — к той самой, за которой прятался Гоша. Обои в цветочек шуршали под лопатками. Пахло старой бумагой, пылью и чем-то ещё — тем, что не имело запаха, но чувствовалось. Одиночеством, наверное.

— Гоша, — сказала я. — Я не смогла.

Стена молчала. Потом вздохнула. Не так, как обычно — не жалобно, не тоскливо. Просто — выдохнула. Как человек, который давно ничего не ждёт и поэтому не разочаровывается.

— Я знаю, — тихо сказал дух. — Феликс передал. Через почтальона. Говорит, новый начальник — тот ещё…

— Он не враг, — перебила я. — Он просто фанатик порядка.

— Хорьки все такие, — Гоша вздохнул ещё раз. — Я их не виню. У них работа такая — порядок наводить. А я — беспорядок. Кривой, неудобный, без лицензии. Меня проще замуровать, чем перевоспитывать.

— Ты не беспорядок, — сказала я.

— Я носки в вилки перекладываю, — напомнил Гоша. — Это диагноз, Анна. Не несите чушь.

Я хотела улыбнуться, но не смогла. Губы не слушались. Внутри всё сжалось в комок, который не разжимался.

— Что теперь будет? — спросила я. — Ничего, — голос духа был ровным. — Я привык. Там темно, но я уже знаю каждый шорох. Где труба стучит, где мышь скребётся, где сосед сверху ходит. Я даже имена им придумал. Вон того, который топает, зовут Геннадий. Он всегда возвращается в семь часов вечера и чешет пяткой о ковёр. Я его по звуку узнаю.

— Гоша…

— Вы не виноваты, — сказал он. — Правда. Вы сделали всё, что могли. Даже больше. Я за время, что сижу здесь, первый раз видел, чтобы кто-то пришёл не бояться. Вы не боялись. Вы чай со мной пили. И кружки учили правильно ставить. И Геннадия — того, сверху — я теперь не боюсь, потому что Вы сказали, что это просто сосед, а не призрак.

— Я не призрак, — машинально повторила я.

— Вот и я не призрак, — Гоша помолчал. — Просто дух без лицензии. Таких много. Мы в трещинах живём, в стенах, в подвалах. Никто нас не видит, а если видит — пугается. А мы не страшные. Мы просто… застряли.

Я сидела на полу, прижавшись к стене, и чувствовала, как она дышит. Неглубоко, ровно. Как человек во сне. Или как тот, кто учится дышать заново после долгой болезни.

— Гоша, — сказала я. — Я не брошу тебя.

— Не надо, — мягко ответил он. — Не обещайте того, что не можете сделать. Будет хуже. И Вам, и мне.

— Я не могу его бросить, — прошептала я. Не ему — себе. — Не потому что я хорошая. Потому что он — это я пять лет назад. И никто не пришёл.

Стена вздохнула. На этот раз — по-другому. Удивлённо.

— Что Вы имеете в виду? — спросил Гоша.

И я рассказала. Про то, как пять лет назад сидела на кухне в пустой квартире, после того как муж сказал «я ухожу». Как ждала, что кто-то придёт, скажет «ты справишься», обнимет, заварит чай. Не агрессивный, а настоящий. Как никто не пришёл. Как сама себе сказала «ты справишься», но не поверила. Как потом встала, вымыла посуду и пошла спать. Одна. В кровати, которая была слишком большой.

— Я замуровала себя сама, — сказала я. — Без бумажек, без жалоб, без хорьков в очках. Просто встала и закрыла дверь. А ключ выбросила.

Гоша молчал. Стена под моей спиной чуть подрагивала — как будто он хотел меня обнять, но не мог. У него не было рук. Те, что были, кривые.

— Анна, — сказал он. — А Вы знаете, почему я до сих пор не сошёл с ума? В стене? Столько времени темноты, тишины, только Геннадий сверху и мыши?

— Почему?

— Потому что я надеялся, — просто ответил Гоша. — Не каждый день — нет, бывали дни, когда я лежал и думал: «Всё, хватит. Пусть засыпают штукатуркой, я больше не хочу дышать». А потом вспоминал, что кому-то нужен чай. Не я — чай. Но это тоже связь. Чай — это тепло. А тепло — это жизнь. Даже если ты — стена.

— Я не знаю, как получить этот акт, — сказала я. — Я не знаю, куда идти, кого просить, какие бумаги собирать. У меня тридцать дней. И я одна.

— Не одна, — Гоша чуть повысил голос. — Есть Феликс. Есть Баба Зина. Есть Марк. Есть Лиля — она, кстати, заходила вчера. Принесла носки. Сказала, что у неё набралось много одиноких, и если я могу их переложить куда-нибудь, пусть перекладываю. Главное — не в ящик с вилками.

— И что ты сделал?

— Положил в ящик с носками, — гордо сказал Гоша. — Я учусь.

Я улыбнулась. Наконец-то. Криво, слабо, но улыбнулась. — Ты молодец, — сказала я.

— Знаю, — ответил дух. — Вы мне уже говорили.

Мы помолчали. Я сидела на полу, прислонившись к стене. Гоша дышал где-то за обоями. И в этой тишине было что-то важное. То, что нельзя оформить документами.

— Я вернусь, — сказала я. — Я не знаю как, но я вернусь.

— Я подожду, — пообещал Гоша. — Я умею ждать. У меня хорошо получается.

Я погладила стену. Обои в цветочек были шершавыми, тёплыми.

— Ты не один, — сказала я. — Ты понял? Ты не один.

— Понял, — голос Гоши дрогнул. — Теперь понял.

Я встала. Размяла затекшие ноги. Подошла к столу, налила чай. Глотнула. Девяносто пять градусов, бергамот, чуть горьковатый. Идеально.

— Гоша, — сказала я. — Ты чайник не перегревай. А то агрессивный становится.

— А Вы носки в ящик с вилками не кладите, — ответил он. — А то мне потом перекладывать.

Я усмехнулась. Взяла сумку, бланк на освидетельствование, справки, пуговицу. Выходя, оглянулась. Стена была обычной. Никакой магии, никаких вздохов. Только кружки на столе, чайник на плите и салфеточка домиком.

— До завтра, Гоша, — сказала я. — До завтра, Анна, — ответила стена.

Я вышла.

На улице шёл дождь. Я не стала открывать зонт. Просто постояла под ним, подняв лицо к небу. Вода стекала по щекам — может быть, дождь, может быть, не только дождь.

Дома я заварила кофе. Посмотрела на замиокулькас. Он выпустил ещё один лист. Шестой за две недели.

— Ты растёшь, — сказала я.

Цветок молчал. Но мне показалось, что он кивнул. Я достала бланк. Акт о психиатрическом освидетельствовании духа. Тридцать рабочих дней.

— Сделаем, — сказала я сама себе.

И почему-то я знала — сделаю.

Не потому что я риелтор. Не потому что я умею собирать документы.

Потому что Гоша — это я пять лет назад. И никто не пришёл. А теперь — пришла я.