Тот день начался с того, что у меня в сумке оказалась валентинка. Я обнаружила её, когда доставала бланки, чтобы перепроверить список документов. Маленький конверт из крафтовой бумаги, перевязанный бечёвкой. Внутри — засушенный мухомор и надпись, выведенная нетвёрдой рукой: «Вы красивая, когда не иронизируете».

Я вздохнула и убрала валентинку в карман. Выбрасывать не поднялась рука — всё-таки мухомор, даже сушёный, выглядел почти красиво. Как напоминание о том, что кто-то старается. Даже если криво.

В тот день мы с Гошей разбирали ящики. Старые документы, забытые вещи бывших жильцов, три носка без пары (Гоша признался, что это он их перепрятал, потому что «одинокие носки должны лежать отдельно, чтобы не смущать парные»), и стопка открыток. Гоша очень хотел помочь мне со справками, но его помощь традиционно принимала неожиданные формы.

— А Вы знаете, что Марк любит шоколадное печенье? — спросил он, когда я раскладывала бумаги по папкам.

— Откуда? — Он мне сам сказал. Когда я в прошлый раз подкладывал ему валентинку. Он сказал: «Гоша, шоколадное печенье приноси. Молочное — это несерьёзно».

Я замерла.

— Ты общался с Марком? Когда? — А он приходит по ночам, — доверительно сообщил Гоша. — Проверяет, работает ли переход. Говорит, что подъезд у нас магически активный. Особенно четвёртый этаж. И что я — единственный дух во всём районе, который не пугает, а раздражает. Это комплимент, наверное.

— Наверное, — согласилась я.

— Он хороший, — продолжал Гоша. — У него татуировки красивые. И он не смеётся надо мной, когда я перекладываю его письма в шкаф с посудой.

— Зачем ты это делаешь?

— Я хотел как лучше! Чтобы они не лежали на полу! А он сказал: «Гоша, не надо». И я больше не перекладываю. Теперь я складываю их в стопку на подоконнике.

Я закрыла папку и посмотрела на стену. Сегодня я почему-то могла представить Гошу не просто как голос, а как что-то почти осязаемое. Может быть, Переулок разбитых фонарей открыл во мне какой-то новый канал восприятия. Может быть, просто — привыкла.

— Гоша, ты меня с Марком не своди, ладно? Я взрослая женщина. Я сама разберусь.

— А Вы не разберётесь, — грустно сказал Гоша. — Вы слишком много думаете. А надо просто — взять и пойти. Как я с чайником.

— Ты с чайником кипятишь воду до ста градусов. Не самый удачный пример.

— Но я же пробую!

Спорить с этой логикой было невозможно.

На следующий день случилось кое-что похуже.

Я пришла на Рождественскую утром и обнаружила, что дверь в квартиру Гоши приоткрыта. Внутри горел свет. Пахло печеньем — свежим, шоколадным.

— Гоша? — позвала я, осторожно заглядывая внутрь. — Ты что, научился печь?

— Не совсем, — голос Гоши звучал странно. Напряжённо-счастливо. Как у человека, который вот-вот совершит глупость и знает это, но остановиться уже не может.

Я вошла на кухню и замерла.

Стол был накрыт. Не как обычно — кружки ровно в центре, салфеточка домиком. Нет, это было нечто грандиозное. Скатерть (откуда? у Гоши не было скатерти), две тарелки, две кружки (новые, без трещин — наверное, Гоша материализовал), вазочка с мухоморами (сушёными, но красиво разложенными) и записка.

Я взяла записку.

«Дорогая Анна. Сегодня в 19:00 у Вас свидание с Марком. Я всё устроил. Не бойтесь. Он придёт. Гоша. P.S. Печенье — шоколадное, я материализовал его сам. Через трещину в стене».

Я перечитала три раза.

— Гоша, — сказала я очень спокойным голосом. — Ты позвал Марка на свидание от моего имени?

— Я не позвал, — обиделся дух. — Я просто... намекнул. Оставил ему открытку. Сказал, что Вы будете здесь сегодня в семь. И что вам нужна помощь с документами. А помощь с документами — это же не свидание. Это работа.

— А мухоморы?

— Это для красоты.

— А печенье?

— Это чтобы он не ушёл голодным.

Я села на стул. Потому что ноги вдруг перестали меня слушаться.

— Гоша, ты понимаешь, что если Марк придёт, а я буду здесь, это будет выглядеть так, будто я его пригласила?

— Ну да, — согласился дух. — Так и есть. Я же Вас пригласил. От Вашего имени.

Я закрыла лицо руками. — Гоша, ты идиот.

— Я знаю, — голос стал тихим. — Но я хотел как лучше. В семь часов вечера я сидела на кухне у Гоши, пила чай (девяносто пять градусов, Гоша старался) и смотрела на мухоморы в вазочке. Печенье шоколадное лежало на тарелке нетронутым. Я не была готова к свиданию. Я вообще не была готова к тому, чтобы кто-то смотрел на меня как на женщину, а не как на риелтора.

В дверь постучали.

— Открывать? — шёпотом спросил Гоша.

— А у меня есть выбор? — Нет, — радостно сказал дух. — Я уже открыл.

Дверь скрипнула. На пороге стоял Марк. В своей зелёной форме, с сумкой через плечо, с фонарём в руке и с выражением лица человека, который ожидал увидеть что угодно, но только не накрытый стол с мухоморами.

— Анна, — сказал он. — Вы..., - он запнулся. — Вы меня пригласили?

— Гоша пригласил, — честно ответила я. — От моего имени.

Марк посмотрел на стену.

— Гоша, ты опять?

— Я хотел как лучше! — голос духа был полон отчаяния и надежды одновременно. — Вы же оба одинокие! Вы же ходите вместе в Переулок! Вы же держались за руки!

— Анне был нужен фонарь, — сказал Марк.

— И Вы держались за руки! Я видел!

— Гоша, — я встала. — За руки — это чтобы не потеряться в темноте. Это называется «техника безопасности».

— А печенье? — не сдавался дух. — Вы же шоколадное любите? Я специально узнавал.

Марк посмотрел на печенье на тарелке. Посмотрел на меня. Потом вдруг рассмеялся.

Смех был низким, раскатистым, без капли злости. Он смеялся так, будто не смел несколько лет — и вот наконец прорвало. Я смотрела на него и чувствовала, как что-то поднимается внутри меня. Сначала — удивление. Потом — неловкость. А потом — я тоже засмеялась.

Сначала тихо, потом громче. Потом — в голос. Не иронично, не с прищуром, не защищаясь. По-настоящему. Так, как смеялась в детстве, когда папа щекотал меня и говорил: «Аня, улыбнись, ты красивая, когда улыбаешься». Я не улыбалась с тех пор, как папа ушёл. А потом — с тех пор, как ушёл муж. А потом — просто забыла, как это делается.

Но сейчас — получилось.

— Гоша, — выдохнула я сквозь смех. — Ты... ты идиот.

— Я знаю, — голос духа был несчастным. — Но Вы смеётесь. Это хорошо?

— Это прекрасно, — сказал Марк, вытирая глаза. — Это просто прекрасно. Гоша, ты гений.

— Правда? — голос Гоши засветился. — Вы не злитесь?

— Нет, — сказала я. — Мы не злимся. Но больше никаких мухоморов. И никаких свиданий от моего имени. Договорились?

— Договорились, — обрадовался Гоша. — А печенье можно?

— Печенье можно, — Марк сел за стол, взял одну шоколадную. — Я голодный. Переходы — они знаешь как аппетит разжигают.

Я села напротив. Мы пили чай, ели печенье и молчали. Не неловко — спокойно. Как будто так и надо.

— Знаете, — сказал Марк. — А ведь Гоша — молодец.

— Почему?

— Потому что он единственный, кто пытается сделать всех счастливыми. Даже если у него ничего не получается.

— Получается, — возразила я. — Я вот смеюсь.

Марк посмотрел на меня. В его глазах — янтарных, как у Феликса, но без кошачьей хитрости — я увидела что-то тёплое. То, что не нужно оформлять документами.

— Анна, — сказал он. — А Вы знаете, что у Вас улыбка красивая?

— Знаю, — ответила я. — Мне Гоша говорил.

— Я не Гоша, — Марк улыбнулся. — Я почтальон. Я вручаю письма. Но иногда — и комплименты.

Я хотела съязвить, сказать что-то ироничное, спрятаться за привычную броню. Но не стала. Потому что мухоморы на столе, печенье на тарелке и вздохи в стене — это не про иронию. Это про то, что иногда даже самый нелепый поступок может привести к правильному месту.

— Спасибо, — сказала я просто.

Мы допили чай. Марк помог убрать со стола. Гоша обещал больше не сватать. Я не поверила, но сделала вид, что поверила.

Когда Марк ушёл, я ещё долго сидела на кухне. Смотрела на стену и думала о том, что смех — это, наверное, тоже документ. Только он не требует подписей. Он просто — есть. Когда тебе хорошо.

— Гоша, — сказала я. — Ты правда хотел как лучше?

— Правда, — голос из стены был тихим.

— Спасибо, — я погладила обои. — Ты чудак. Но спасибо.

Стена порозовела. Я улыбнулась.

Дома, заваривая настоящий кофе, я поймала себя на том, что напеваю. Какую-то старую песню, которую не слышала лет десять. Голос был не очень, но мне нравилось.

Замиокулькас выпустил пятый лист.

— Смотри, — сказала я ему. — Я сегодня смеялась. По-настоящему.

Цветок молчал. Но мне показалось, что он чуть качнулся в такт.

— Дурдом, — сказала я. — Но мне нравится.

Я выключила свет. На кухне оставила — Гоша просил, чтобы он всегда горел. Говорил, что «одиноким стенам нужен свет, чтобы не бояться». Я больше не спорила.

Пусть горит.