После Переулка разбитых фонарей я чувствовала себя странно. Не опустошённой — скорее, наполненной. Как будто трещины, которые были во мне, перестали быть дефектом и стали просто частью узора. Фонарь Марка я вернула, но его тепло осталось где-то под рёбрами. Справка лежала в сумке, и я то и дело проверяла, не исчезла ли она. Не исчезала.

На следующий день я снова ехала на Рождественскую — проведать Гошу и заодно попытаться найти того парня, который снимал квартиру два года назад. Телефон молчал, но я отправила ему ещё одно сообщение и почему-то была уверена, что он ответит. Не знаю, откуда взялась эта уверенность. Может быть, кот из Переулка передал мне что-то вместе со справкой. Может быть, просто — усталость сменилась спокойствием.

Подъезд на Рождественской встретил меня запахом сырости и той особенной тишиной, которая бывает в домах, где мало кто живёт по-настоящему. Я поднялась на второй этаж — и остановилась.

Лиля стояла у окна на площадке между вторым и третьим этажом. Не поднималась, не спускалась — просто стояла, прижавшись к подоконнику, как будто боялась сделать лишний шаг. Увидев меня, она вздрогнула, потом выдохнула и шагнула навстречу. Я узнала её сразу. Не потому что мы были знакомы — мы виделись один раз, на свадьбе бывшего мужа, на которую я не была приглашена, но я приехала к ЗАГСу во время регистрации их брака, потому что хотела посмотреть в глаза женщине, которая «забрала моё счастье». Тогда она показалась мне самодовольной и счастливой. Сейчас она выглядела так, будто счастье, если оно и было, давно ушло в другую комнату и не собиралось возвращаться.

— Я Вас жду, — сказала она. Голос — тихий, срывающийся. — Третий день. Соседка, Зинаида Петровна, сказала, что Вы приходите по утрам. К духу.

— К Гоше, — поправила я.

— К Гоше, — эхом повторила Лиля. — Я его слышу. По ночам. Вздохи. И кружки... они двигаются. Я думала, схожу с ума. Психотерапевт сказал: «посттравматическое стрессовое расстройство, пропейте курс таблеток». Я пила. Не помогло. Тогда Зинаида Петровна сказала: «Ты, дочка, не к психотерапевту иди, толку нет. Ты к той женщине иди, которая к Гоше ходит. Она с духами разговаривает. И они её слушаются».

Я усмехнулась про себя. Если бы Гоша меня слушался, он бы уже давно не кипятил чай до ста градусов. Но вслух сказала другое:

— Почему Вы думаете, что я могу помочь?

— Потому что Вы не боитесь, — Лиля посмотрела мне в глаза. — А я — боюсь. Всего. Заварников, темноты, того, что Серёжа уйдёт, как от Вас. Что моя жизнь — ошибка. Что я застряла. А он — застрял в стене. Мы похожи. Может быть, поэтому я его слышу.

Я смотрела на неё и видела не ту женщину, которая увела моего мужа. Я видела женщину, которая боится собственной кухни. Которая просыпается в три ночи и прислушивается — не донесётся ли вздох. Которая перестала пить чай, потому что кружки сами собой переезжали с места на место.

— Гоша не пугает, — сказала я. — Он перекладывает носки. Если он ничего не будет делать, то потеряет смысл существования.

— Носки? — Лиля уставилась на меня. — Вы серьёзно?

— Абсолютно. — Я достала телефон, показала ей справку от Бабы Зины. — Вот, соседка подтверждает. Гоша — бытовой дух без лицензии на жуткость. Он не умеет пугать. Он только чай греет и носки перекладывает. Иногда в ящик с вилками. Но это не со зла. Просто руки кривые.

Лиля прочитала справку. Я видела, как её лицо меняется: от недоверия к удивлению, от удивления — к чему-то, похожему на надежду.

— То есть... он не хочет меня пугать? Он просто... помогает?

— Пытается, — поправила я. — Не всегда успешно. Но пытается.

Лиля прислонилась к стене. Всхлипнула. Я не поняла — от облегчения или от чего-то ещё.

— А можно... - она выдохнула, — а можно он и мои носки будет перекладывать? А то я свои носки уже три года не могу найти. Серёжа говорит, что я их теряю, потому что у меня СДВГ. Но я проверяла — у меня нет СДВГ. У меня есть страх, что я ошиблась.

— В чём?

— Во всём, — Лиля посмотрела на меня. Глаза — мокрые, блестящие. — В том, что вышла за Серёжу. В том, что переехала в этот дом. В том, что пытаюсь быть хорошей женой, а получается только бояться. Я думала, что если он будет меня защищать, я перестану бояться. А он защищает. Каждый день. Говорит: «Лель, не трогай заварник, он опасен». А он не опасен. Я просто боюсь, что заварник разобьётся. Как моя прошлая жизнь.

Я молчала. Потому что понимала. Не заварник — мужа, который ушёл. Не чай — привычку быть удобной. Не кружки — собственные слёзы, которые она прятала за тугим пучком и дорогой одеждой.

— Вы боитесь не Гошу, — сказала я. — Вы боитесь, что ваша жизнь — ошибка.

Лиля замерла.

— Откуда Вы знаете?

— Потому что я тоже боялась, — ответила я. — Когда Серёжа ушёл от меня — то есть к Вам, я боялась, что это я ошиблась. Что недостаточно старалась. Что если бы я была лучше — он бы остался. А потом поняла: дело не в том, чтобы быть лучше. Дело в том, чтобы быть собой. А он — он просто не мой.

— А мой? — Лиля всхлипнула. — Он вообще чей? Потому что иногда мне кажется, что его никто не знает по-настоящему. Даже он сам.

Я не ответила. Потому что это было не моим вопросом.

— Хотите чаю? — спросила я. — Настоящего. Гоша заварил. Он сегодня не кипятил до ста. Прогресс.

Лиля улыбнулась. Впервые за весь разговор. Улыбка была кривой, неуверенной — но настоящей.

— А можно? — спросила она. — А он не обидится?

— Гоша? Он будет счастлив. Он только этого и ждёт. Чтобы кто-то пришёл и сказал: «Гоша, ты нужен».

Мы поднялись на четвёртый этаж. Я открыла дверь. Гоша уже кипятил чай — но на этот раз до девяноста пяти. Я почувствовала по запаху: бергамот, лёгкий, без агрессивных нот.

— Гоша, — позвала я. — У нас гостья.

— Какая? — голос из стены был взволнованным. — Хорошая? Плохая? Которая на нас жалуется?

— Которая боится, — сказала я. — Как мы с тобой. Но теперь не боится.

Лиля села за стол. Я налила чай в кружки. Гоша затих. Но я знала — он слушает.

— Расскажите мне про Гошу, — попросила Лиля. — Всё.

И я рассказала. Про порталы и духов, про лицензию на жуткость, которую аннулировали, про носки в ящике с вилками и чай до ста градусов. Про то, как он застрял в стене, потому что какой-то риелтор подал жалобу. Про то, как я теперь собираю справки, чтобы его освободить.

Лиля слушала, не перебивая. Потом спросила:

— А можно я помогу?

— В чём?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Подписать что-нибудь. Или просто побыть свидетельницей. Что он не страшный. Что он просто... странный. Как и все мы.

— Вы правда хотите помочь? — спросила я.

— Правда, — Лиля кивнула. — Может быть, если я помогу кому-то, кто застрял, я сама перестану бояться, что застряла в своей жизни.

Я достала бланки. На одном из них нужна была третья подпись — свидетеля, который видел Гошу. Лиля подписала, не глядя. Поставила дату и расписалась.

— Спасибо, — сказала я.

— Это Вам спасибо, — она улыбнулась. — Я думала, Вы меня возненавидите.

— За что?

— За Серёжу.

— Ах, это, — я отмахнулась. — Серёжа — это не повод для ненависти. Это повод для благодарности. Если бы он не ушёл, я бы не начала пить настоящий кофе.

Лиля засмеялась. Смех был негромким, но искренним.

— Знаете, — сказала она, — а Вы совсем не такая, как он рассказывал.

— А он что рассказывал? — Что Вы холодная, расчётливая, что у Вас вместо сердца — договор купли-продажи.

— Ну, договор есть, — я налила ещё чаю. — А сердце — на месте. Просто я его не всем показываю. Себе в том числе.

Мы пили чай. Гоша молчал, но я чувствовала — он доволен. Кружки стояли ровно. Чайник остывал. А на столе появилась маленькая валентинка — сушёный мухомор на листке бумаги.

— Это вам, — сказала я, протягивая валентинку Лиле.

— Гоша? — спросила она.

— Гоша. Он хотел как лучше.

Лиля взяла мухомор. Покрутила в пальцах. Улыбнулась.

— Буду хранить, — сказала она. — Рядом с носками. Которые найдутся когда-нибудь.

— Обязательно найдутся, — сказала я. — Гоша постарается.

Когда я выходила из квартиры, Лиля стояла на площадке и смотрела в окно.

— Анна, — окликнула она. — А Вы верите, что всё будет хорошо?

Я подумала. О справке в кармане, о кофе на кухне, о замиокулькасе, который выпускал лист за листом.

— Не знаю, — ответила я. — Но я верю, что чай должен быть вкусным. Даже если заварник страшный.

Лиля кивнула. Я спустилась вниз.

На улице шёл дождь. Я достала зонт — и вдруг поняла, что не помню, когда в последний раз проверяла краны в своей квартире. Капают они или нет. И если капают — то, может быть, это просто капли. А не повод для тревоги.

Я улыбнулась.

И пошла домой.

Пить настоящий кофе.