— Прощения просить не буду! Потому что… — повернулся к ней Анатолий, все еще не веря, что это Аксинья лежит рядом, а не…

— Потому что не за что! — отрезала та сердито, кладя голову ему на вытянутую руку. — Птица, ты как ребенок, ей-богу. Я — взрослая барышня, не забыл, сколько нам лет? — добавила она со смешком.

— Не смейся, Ксю. Я серьезно. Выходи за меня, даже, если все это было для тебя так… просто. Я же понимаю, что не любишь.

— Толик, я, наверное, не знаю, что это такое — любовь, — с натуральной, как ему показалось, печалью произнесла Ксю. — Думала, что это, когда стараешься сделать жизнь любимого комфортной и счастливой. И тебе это необременительно. И даже в радость. А выходит, зря стараешься!

— О чем ты? — удивился он, не понимая.

— Мне изменил жених. С лучшей подругой. Классика жанра!

— Что ж, бывает… и? — усмехнулся Анатолий: ерунда какая! «Хреновый тебе попался мужик, любимая! Да и подружка ему под стать!» — подумал он с радостью.

— Что — и? Свадьбы не будет! — Досады или сожаления в ее голосе Анатолий не уловил!

— Просто замечательно! — весело хмыкнул Анатолий, косясь на подругу, которая уже пристроила голову на его плече.

— Что ты ржешь! — Аксинья приподнялась на локте и посмотрела на него. Толик поспешно убрал улыбку с лица. — Я потеряла обоих. Нет, не так. Это — они меня потеряли. Заодно и общий бизнес. Поэтому я приехала к отцу. И тут облом, потому что у него есть Милорада Светличная, девушка с веслом.

— Какая девушка?! — уже не мог сдержать смеха Толик.

— В парке. Помнишь, статую в конце аллеи, которая ведет к фонтану? Вот она… не заморачивайся, просто у меня почему-то такая ассоциация возникла.

— Понял… — согласился он, хотя ничего не понял, но честно пытался вспомнить скульптуру. Вроде, стояло там, за фонтаном, что-то такое белое. Девушка? Да еще с веслом? Он вновь осторожно хмыкнул.

— Не смеись! — обиженно произнесла Ксю, точно так, как в детстве, коверкая слово. — Только статуя не живая, а мраморная. А Милорада Светличная — живая хищница. Захватчица!

— Может быть, не такая она уж и страшная, раз ее твой отец полюбил? — осторожно произнес он.

— Не оправдывай Милку! Поможешь мне ее выгнать? Она же не жена папе? Так, сожительница.

Толик промолчал. Он о Светличных знал только то, что рассказывала мать. И она тоже опасалась, что та имеет виды на квартиру. Но обвинять человека без доказательств он бы никогда не стал.

— Молчишь. Это, значит, согласен?

— Ксю, давай сначала ты с ней поговоришь. Что ты о ней знаешь? Ничего…

— Мне хватит и того, что она вторглась на мою территорию, — упрямо произнесла Аксинья и полезла в чемодан. — Где у тебя чистые полотенца? Я в душ.

— В ванной комнате, в пенале. Там же мочалка в упаковке.

— У меня своя, — уже закрывая за собой дверь, сказала Аксинья.

Анатолий подумал, что на его предложение выйти за него замуж она так и не ответила. Ничего, он не гордый, повторит еще раз. И еще, если все так же будет увиливать от ответа. Не сказала же «нет»! Значит, думает… «Да ничего это не значит, не ври себе, Толян. Зачем ей за тебя замуж теперь, когда есть, где жить? И на что жить — получит в наследство готовый бизнес, счета в банке и треху в «сталинке». Если, конечно, Ямской не написал завещание в пользу Милорады!» — пришла вдруг ему нехорошая мысль в голову.

Будучи уверенным, что Аксинья в душе будет плескаться долго, Анатолий решил доехать до супермаркета — даже если она выгонит его (в чем он был почти уверен), продукты в холодильнике должны быть: утром проснется, захочет завтрак, кофе… Как она там говорила про любовь? Сделать любимому жизнь комфортной. И что б не в тягость… А ему и не в тягость, это точно. Ему — в кайф!

Обуваясь в прихожей, он громко крикнул, что пошел в магазин. Она должна была услышать. В ответ получил молчание. Он осторожно стукнул в дверь пару раз, потом громче — никакой реакции. «Хоть бы звук какой издала, жива там или нет?» — вдруг испугался он и в панике рванул дверь на себя.

— Ты чего молчишь?! — рявкнул он и открыл дверцу душевой кабинки.

Аксинья, свернувшись «калачиком», сидела в углу, сверху из душевой лейки лилась вода. Толику показалось, что девушка спит.

— Ксю…

— Уйди, Птица…

— Ты плачешь?

— Уйди!

Он помнил все те несколько случаев, когда она плакала. И всегда она гнала его прочь. И Толик уходил…

— Не в этот раз, Ксю! — Он быстро скинул с себя одежду, шагнул в кабинку, прикрыл дверцу. Подхватив ее, поставил рядом с собой и стал целовать. Он не давал ей произнести ни слова, ни всхлипнуть, ни совершить ни одного самостоятельного действия. В тесноте кабинки он завладел ею целиком, подчиняя ее движения своим, задавая ритм ласкам и глубину поцелуям. Он дразнил, доводя ее до полного бессилия, не давая возможности сопротивляться, отпускал на миг, давая ложную надежду на самостоятельность, и тут же подчинял ее себе снова. Казалось, у нее уже не оставалось сил, но он точно знал, что, не забирает их у нее, а наполняет ее тело энергией. Своей энергией, чтобы никому больше и никогда не приходило в голову даже помечтать о его женщине. Он слишком долго ее ждал, чтобы отдать кому-то другому.

— Ты с ума сошел, Птица? — жалобно, как ему показалось, спросила Аксинья, цепляясь за его плечи руками. А он и не дал бы ей упасть! Он чувствовал, что у нее подгибаются колени.

Анатолий тихо рассмеялся.

— Сама знаешь. Давно уже.

— Нет, я о сейчас! Нельзя так… издеваться! Я сейчас… в трауре! Отец умер. Жениха потеряла, подругу, а ты…

— Буду рядом вместо них.

— Я не давала согласия, — прозвучало неубедительно.

— Дело времени, Ксю. Я подожду, — произнес Анатолий уверенно. — Ты искупалась уже? — буднично спросил он, отпуская ее. — Купайся, я в магазин собирался. Кофе пьешь по утрам?

— Да. С бутербродами. С докторской колбасой и сыром.

— Понял.

— Да я сама бы… тут же недалеко круглосуточный? Не утруждайся, Толя.

— Я мне не в тягость, Ксю. В удовольствие, — открыто улыбнулся Анатолий. — Тем более, завтракать будем вместе. А я ем много! — добавил он, растираясь полотенцем.

Возражений на его уверенное заявление о совместном завтраке он не дождался. «Вот и ладно», — с удовлетворением подумал Анатолий Снегирев, еще какие-то полтора часа назад бывший для Аксиньи просто «Птицей».

* * *

Мила после своего срыва при посторонних собиралась выйти из купе, но молодая женщина ее остановила, осторожно коснувшись плеча. Но Мила все равно вздрогнула.

— Куда вы? Сейчас будем пить чай, зря, что ли, я целый кофейник кипятка принесла? У нас есть обалденно вкусное домашнее печенье…

— И коньяк, — вставил ее муж, спускаясь с верхней полки.

— Да уж, куда ты без него, — улыбнулась жена.

— А то ты меня не знаешь! — улыбнулся тот в ответ.

Видно было, что эти слова говорились не раз, в них был смысл, понятный только двоим. Эта легкая семейная перепалка вернула Милу в действительность. Ее горе никому не было интересно, она уже пожалела, что сорвалась. Лежала бы сейчас на верхней полке…

— Ехать нам еще сутки, а мы даже не познакомились. Я — Алла. Мой муж — Алексей. Сын — Кеша. Иннокентий, в честь моего отца.

— Мила. У меня есть дочь Лада, ей пять лет. Осталась с бабушками в Геленджике.

— На отдыхе? Или живете там?

— На отдыхе. Алексей, не нужно спиртного, я не пью, — поторопилась предупредить она, увидев, что тот уже поставил на стол третью рюмку из походного набора. — Но с удовольствием подниму за встречу чашку чая. — Добавила она, слабо улыбнувшись.

Мила выпила бы коньяку, но боялась, что совсем раскиснет. Федор всегда посмеивался над ней — даже с небольшого количества алкоголя она становилась болтливой и жалостливой. И самое главное — слабой: никакой воли к сопротивлению.

С Федором она могла расслабиться, а с незнакомцами не стоило. «Только бы еще расспросами не мучили, пусть лучше о себе говорят», — пожелала Мила.

Если бы не спящий ребенок, они так и просидели бы до утра. Пара оказалась деликатной, после осторожного вопроса Аллы, что произошло с мужем (почему решили, что муж?), односложного ответа Милы, что она еще сама толком не знает, а едет по вызову следователя, Алексей лишь заметил: «Следователь звонил? Тогда, скорее всего, криминал». Мила, согласившись, кивнула. На этом обсуждение ее личной жизни закончилось, Алла легко перевела разговор на детей. И она же легко его свернула — зевнув, предложила оставить все беседы на завтра. Мила с облегчением согласилась.

Она была уверена, что заснет сразу, так устала, но оказалось, замечание попутчика о криминале засело в мозгу занозой. Она никак не могла избавиться от чувства, что упустила самое важное из монолога Костина. Но что это было? Пытаясь вспомнить, что дословно ей сказал майор, Мила вдруг подумала, что Федор рассказал ей о себе далеко не все. Ее, как женщину, интересовала его личная жизнь до нее. Конечно же, в первую очередь хотелось знать, много ли у него было любовниц. Ответил односложно — не считал. «Счет начну с тебя, Милка. Ты — номер один, — отшутился он. — Бросишь меня, уйду в загул, буду каждый день менять баб тебе назло». — Добавил серьезно. — «Почему я первая? А мать Аксиньи?» — с затаенным страхом спросила она. Он долго молчал, она уже пожалела, что спросила…

— «Изменила, выгнал», — ответил более, чем кратко. Далее прозвучала просьба больше никогда не поднимать эту тему. Мог и не просить, Миле и в самом деле было достаточно его слов, хотя и любопытно, что дальше случилось с этой женщиной. На миг возникла к Федору жалость, но тут же и пропала, потому что он заявил, что за предательство жены он получил награду — ее, Милораду Светличную.

Почему Мила вспомнила об этом сейчас? Подумалось, что, если смерть криминальная, то она как-то связана с тем его далеким прошлым. Потому что в этой, стабильно безбедной жизни, у него не было ни проблем, ни врагов. Она знала бы! Не все гладко с бизнесом было только в первые годы, Федор признался, что буквально ходил по краю. Могли и менты закрыть, и бандюки убрать. Вырулил, не достался ни тем, ни другим. Как в сказке про Колобка — и от бабушки ушел, и от дедушки. Врагов, конечно, нажил с обеих сторон. Но где они теперь? На кладбище. «А я жив, Милка! И счастлив! А выйдешь за меня, буду счастлив без меры. То есть, абсолютно! Готова стать моей женой?» — довольный собой, говорил Федор. Она уже давно сказала ему «да», а он все время переспрашивал…

«Если давние враги умерли, жена пропала, скорее всего, ее тоже в живых уже нет, то кто тогда мог сейчас его найти? Почему именно сейчас? Какой-то друг-недруг из тех, кто не попал на кладбище в девяностых? Допустим, отсидел и вышел? Это за какое преступление дают двадцать с лишним лет? Убийство с особой жестокостью, наверное. Значит, Федора достал убийца?!» — размышляла она, думая и о том, что будет говорить следователю.

«А с чего я взяла, что Федора кто-то убил? Костин не говорил этого. Он лишь сказал, что Федор Ямской погиб. Возможно, попал в аварию? Нет, Костин работает в следственном комитете, значит, все-таки — убийство», — окончательно решила Мила.

Она уже начала засыпать, как вдруг ей вспомнилось предостережение бабки Марии, когда она сообщила ей и маме, что выходит замуж за Ямского. «Поторопись, Милка. Кто знает, что с ним может случиться. Не молодой уже!» — высказалась она в своей манере: недовольно, поджав губы и осуждающе качая головой. Тогда у Милы хорошее настроение пропало начисто. Она хотела бабке сказать, что после поездки к морю они подадут заявление. Но та уже скрылась за дверью комнаты. «Ведьма что-то знала? О том, что Федора ждет скорая смерть? Знала, поэтому и торопила! Еще, когда в поезде ехали, бабка спросила, успели мы в ЗАГС или нет… И это ее недовольное: «Дура ты, Милка! Как и отец твой. Этот женился не пойми на ком — голытьба голимая, меня не послушал! А ты одного мужика не сберегла, богатство его потеряла, теперь вот еще с этим тянешь! Останешься опять с голым задом!» — заявила она, хотя мама, та самая «голытьба», сидела рядом. И, как всегда, молчала.

По всему выходит, карты ведьме «нашептали», что Федор умрет…

Так же в пятнадцатом году бабке карты предсказали и смерть жениха Милы Драгоша Балан. Он был соратником отца, одним из тех, кто был с ним до того момента, когда его расстреляли из автоматов из проезжающего мимо автомобиля. Драгош на мотоцикле кинулся вдогонку, но, выехав на встречную полосу, попал под фуру — огромный автомобиль не успел затормозить. Драгош был жив еще три дня, лежал в коме, но все же смерть забрала и его. Так что после похорон отца, Мила хоронила и любимого мужчину.

И его самого ей нагадала тоже бабка Мария. «Он будет первым у тебя, но не последним», — сказала она, как только сделала расклад. Мила умела читать карты не так хорошо, как бабка, но увидела, что рядом с картой Драгоша лежит карта смерти. «Он умрет? Когда?», — спросила она, надеясь, что бабка скажет, что это произойдет не скоро. Ответ ее она помнит дословно до сих пор: «Тебя ждет много потерь, девка. Бедовая ты».

«Драгош, Светличный, теперь Федор. Я — черная вдова? — ужаснулась Мила, и эта мысль окончательно прогнала сон.

Черная вдова… Мила вспомнила, кого так при ней однажды назвали — саму бабку Марию! Она была подростком, отец был еще жив, но дома бывал редко. Если и возвращался, то поздно. И всегда заходил к ней в комнату, чтобы поцеловать ее спящую. А Мила и не спала, только притворялась, свято веря, что без отцовского поцелуя сон придет непременно дурной, даже кошмарный. В тот вечер отец пришел не один, мужских голосов в соседней комнате она расслышала как минимум три. Отец, поцеловав ее, почему-то неплотно прикрыл дверь в ее комнату, мужчины говорили все громче, заснуть Мила так и не смогла. Говорили о политике, было неинтересно. Но вдруг один, вроде как в шутку, попросил отца узнать что-то у матери, вроде связанное с выборами. Что ответил отец, Мила не расслышала, но зато незнакомый голос громко произнес, что верить черной вдове, мол, грех. «Не отмоетесь потом!» — добавил он, а в его голосе Миле послышался страх. Да, бабку боялись многие, она знала, но черная вдова… паучиха, которая съедает паука после спаривания? «Бабка что, дедом закусила?» — весело подумала о ненавистной родственнице Милорада, уже засыпая…

«Никакая я не черная вдова, не ем я своих мужчин, у меня их боженька забирает. Наверняка за бабкины грехи расплачиваюсь!» — с горечью подумала Мила.

Мила достала телефон и открыла галерею. Больше всего было фотографий Лады. И только несколько — Федора. И ни одной, где бы они были вдвоем. Она увеличила его портрет и смотрела на любимого. Каждую морщинку она помнила, каждую родинку. Светло-коричневое родимое пятно с внутренней стороны предплечья он называл печатью дьявола. «Почему?» — искренне удивилась она, когда услышала. «Посмотри внимательно, это — отпечаток копыта!» — рассмеялся он. Сколько она ни всматривалась, копыта не увидела. «Это — твои фантазии, дорогой!» — с жаром уверяла она (не мог ее любимый быть помечен дьяволом!), на что тот снисходительно улыбался…

Мила провела раскрытой ладонью по экрану мобильного, на котором было лицо Федора. Она словно погладила его, ощутив под пальцами его кожу. Даже «почувствовала» жесткие волоски утренней щетины. Волосы на лице у него всегда появлялись быстро, он как-то признался, что пробовал отрастить бороду, но сдался на третий день небритости. Мила тогда попыталась представить его с бородой, получилось нелепо, в ее воображении он стал похож на деда Мороза, загорелого дочерна: у Федора была очень смуглая кожа. Они посмеялись над этим «образом» вместе, а после занялись любовью. И ей стало уже все равно, чисто ли выбрит у него подбородок…

Спазм перехватил горло, Мила едва сдержала слезы. «Как же я буду жить без него?» — подумала она, осознавая, что вновь осталась одна. «И где мы теперь все будем жить? Возвращаться нам некуда. А в том, что Аксинья нас выгонит, можно не сомневаться!» — вдруг вспомнила она о сгоревшем доме в Калиновке.