Костин в окно увидел, как в джип Снегирева садится Аксинья, и понял, что та все-таки не смогла остаться в доме, где хозяйничала чужая женщина. В ее случае даже не одна, а целых три. Продержалась Аксинья там не больше двух часов, да и то, наверное, с трудом.

Нежной оказалась дочь Ямского, хотя тот ее как-то в порыве откровенности назвал «генерал в юбке». Они сидели у Костина на кухне, стихийно организовав ужин — армяне за что-то Ямскому подогнали горячий еще шашлык и бутылку коньяку. Проходя мимо квартиры Костина, Федор просто нажал кнопку дверного звонка. «Одному мне не осилить, майор, а коньячок настоящий!» — оправдал поздний визит тот. А Сергей даже обрадовался, сейчас уж и не вспомнить почему. То ли одному тоскливо было, то ли просто захотелось посидеть по-соседски. Зашла речь об Аксинье, Сергей спросил, как она там, в Москве. Вот тогда и разговорился Федор. Сказал с гордостью, что вырастил так непохожую на ее мать женщину. Умную, целеустремленную. И добавил с гримасой отвращения что-то про розовые рюшечки и чертов шебби-шик в супружеской спальне. «Как в кукольном домике жил, не поверишь. Пока любил дуреху, внимания не обращал. Главное — моя, пусть и дура. Потом, когда стал подозревать, что не все у нее ладно с головой, заигралась баба совсем в детство, раздражать эти бело-розовые кружавчики стали. Даже, прости, однажды не смог с ней… понимаешь, какой конфуз? Вот тебе и шик… Пшик один получился!

Сергей вначале не понял, о чем речь — слабо, а точнее, вообще не разбираясь в интерьерных стилях и тем более, в женских причудах, поэтому только кивнул неуверенно, мол, согласен, негоже взрослой женщине… А как только ушел Федор к себе, залез в интернет. Открыл картинки с этим стилем и удивился — ничего так, приятненько глазу, если все в меру. Но не для мужика, точно. Тем более такого, как Ямской…

Вспомнив этот ужин, Костин искренне пожалел, что такие посиделки почему-то больше не повторились. Времени не нашлось.

Сергею подумалось, что Аксинья только демонстрировала уверенность в себе, а в душе была ранимой и переживала из-за предательства отца. Но в одном он был уверен — к Снегиреву у нее отношение осталось прежним, как к другу детства, и не видит она в нем влюбленного мужчину, сколько бы тот ни старался показать свою заботу. И что самое для него печальное — она ему не доверяет. Но поскольку толпы желающих кинуться на помощь нет, использует его.

Костин наблюдал за взрослением Аксиньи и Анатолия со стороны. Казалось, Ямской дочь любил безоговорочно, капризам потакал, но в учебе контроль держал строгий. Девочка выпускные экзамены сдала прилично, сразу уехала в Москву за высшим образованием. В каком конкретно институте та училась, какую профессию получила, Сергей не знал, но на том совместном ужине Федор похвастался, что сейчас у дочери свой бизнес. «В меня хватка у девчонки, и характер как у мужика. Только вот осторожности бы ей. Подставят, а бизнес ошибок не прощает», — вдруг неожиданно добавил Ямской. Тогда Сергей и спросил, а чем Аксинья занимается? Ответ удивил — ее фирма, которую они открыли с подругой, оказывает консалтинговые услуги.

Выходит, Федор оказался прав в своих опасениях, иначе почему бы Аксинье бежать из Москвы?

Если о дочери Ямского Костин знал немного, то Толик «стал человеком» у него на глазах, и Сергей искренне был за него рад.

Сегодня, глядя на эту пару, он больше симпатизировал Снегиреву. Аксинья чем-то была даже неприятна — ее открытая враждебность по отношению к Анатолию вызывала у Сергея удивление.

Костин проводил взглядом машину, завернувшую за угол, как раз в этот момент щелкнул-выключился чайник. Сергей вернулся к прерванному занятию: простой ужин из макарон и готовых котлет из супермаркета требовал обильного питья. Чай у него водился только в пакетиках, надкусанный тульский пряник, забытый еще вчера на тарелке, стал совсем твердым, сахар в эмалированной кружке, накрытой блюдцем, как оказалось, закончился. «Попил чайку», — весело усмехнулся Костин, заливая кипяток в пол-литровый бокал. Неустроенность быта после смерти мамы его ничуть не волновала, к еде он относился как к необходимому организму топливу, полы не драил, лишь возил изредка по ламинату влажной тряпкой, а пыль лежала серым слоем на всех поверхностях, которые ей были доступны. В чистоте он держал только постельное белье, собственную одежду и полотенца, регулярно меняя это все и закидывая в стиральную машину. Единственное, что любил делать из домашней работы — гладить. Прямо-таки получая при этом эстетическое удовольствие от вида стопки аккуратно выглаженных вещей.

Матримониальных планов не возникало, может быть еще и потому, что в его отделе холостяков было двое — он (убежденный) и молодой следователь Стас Юдин, прибывший из Москвы с одной целью: быстро продвинуться по службе хотя бы в провинции. Остальные плотно увязли в законном браке. Именно увязли, довольным был один лишь Рахматуллин, но для Костина он был скорее примером отрицательным — изменял жене при каждой возможности, а та прощала.

Сергей же верил, что обманывать женщину, которую ты же завлек в брак, подло.

Сам долгих привязанностей не имел даже в юности, никогда не читал любовных романов, тему эту ни с кем не обсуждал, поэтому, что такое эта самая любовь, представлял смутно. Только в последнее время, глядя на Ямского, сделал неутешительный вывод — влюбленный мужик становится глуп и податлив.

«Странно уже то, что он принял у себя все семейство Светличных. Влияние Милорады? Вполне могла поставить условие. Ямской был уверен, что дочь из Москвы не вернется, вот и согласился. А тут такой сюрприз, не заладилось у Аксиньи в столице. Растерялся мужик, толком дочь не приветил. А та, увидев, что ей нет места в отчем доме, психанула и ушла. Светличные на море, вот и решил Федор расслабиться. Отправился в офис, и там задержался, чтобы что? Напиться? Возможно, вернись он домой как обычно около шести, преступник пришел бы туда, тогда труп Федора нашли бы в квартире. Или, возможно, выдал бы он преступнику то, за чем тот пришел. Скорее всего, Аксинья права, искал вор недостающие до комплекта шахматные фигуры — коня, ферзя и ладью. В таком случае, остальные шахматы уже у бандита? Как вариант. Интересно, кому принадлежала эта красота целиком — Ямскому или его недругу? Или они когда-то вдвоем украли шахматы у настоящего владельца?» — Сергей подумал, что третий вариант самый реальный: откуда у детдомовского парня могло быть такое наследство? А шахматы, как сказала Аксинья, явно старинной работы. То есть, истину нужно искать в прошлом Ямского.

Биографию Федора он знал от своей матери, которая дружила с бабушкой Аксиньи. Знал он и то, что когда-то Федор выгнал жену. Знал и причину, но никогда не намекнул соседу, что этот факт ему известен. Даже, когда вместе употребляли армянский коньячок, Федор ни словом ни обмолвился об этом, и Сергей промолчал.

Поняв, что вновь отвлекся от темы шахмат, Костин скинул фото фигурки коня на ноутбук и увеличил его на весь экран. Стало видно, что работа явно ручная, золотые «нити» лежали неровно, камни были на разных расстояниях друг от друга. Одно ухо коня повреждено, скол находился не у самой головы, а где-то по середине. Рубины на основании тоже немного, но отличались друг от друга.

«Для начала узнать бы имя ювелира, если, конечно, этот набор был известен широкому кругу лиц, а не использовался только владельцем и его домашним окружением», — Костин загрузил три фото фигурки коня, сделанные с разных ракурсов, в ChatGPT. Указал предположительный год изготовления и попросил определить ювелира или первого владельца шахмат. «Невозможно определить, из какого набора эта фигура. Но в 1856 году ни один из известных ювелирных домов подобные шахматы не выпускал. По некоторым признакам можно утверждать, что изготовлена фигурка кустарным способом, скорее всего в частной ювелирной мастерской или одним конкретным мастером. Работа невысокого качества, вся ценность ее в каратности камней и золота. К сожалению, по фотографии трудно определить даже приблизительную стоимость предмета. Мой совет:

1. Обратитесь за помощью к ювелирам. Возможно, старые мастера подскажут, в каком направлении продолжать поиски ответа на ваш вопрос.

2. Зайдите на сайты коллекционеров. Вот несколько ссылок…

Ответ был для Сергея ожидаемым, так как он был почти уверен, что шахматы предназначались для домашнего пользования.

Могли они принадлежать предкам Федора? Могли, но в таком случае встает вопрос — кто их для него сохранил, пока он жил в детском доме? Кто такой честный, что не продал их коллекционерам, например? Или ювелирам? И почему сам Ямской скрывал такую ценность от дочери?

Сергей понимал, что информация о родителях Ямского, которую донесла до него мама, требовала проверки. Уж слишком сомнительно выглядела их «шпионская» биография. Якобы работали Ямские на немецкую разведку, их арестовали и расстреляли. Доступ в архив органов безопасности Сергей, конечно, получит, но только по запросу в рамках уголовного дела. А дело-то вести будет не он! Рахматуллин… «Как бы добиться от полковника, чтобы отдал Стасу! Тот точно будет рыть, а не пытаться назначить преступника из ближнего круга Ямского. Например, неожиданно вернувшуюся дочь. И мотив налицо — обида на отца за то, что выгнал из дома. Факт, что за этот мотив Рахматуллин уцепится. И у Снегирева, как назло, внятного алиби на время покушения нет. «Буду завтра упирать на то, что у Стаса в Москве остались связи. Это единственное, что может повлиять на то, чтобы отдать парню дело Ямского», — решил Костин и посмотрел на часы — почти одиннадцать.

У самого Сергея в архиве местного ФСБ когда-то работала знакомая женщина. Пожалуй, единственная среди его временных подруг, к которой лежала душа. Алена Солодовникова, жена старого друга, случайная связь с которой выбила его из обычного ритма сексуальной жизни — после единственной ночи с ней Сергей на других женщин смотрел с прохладцей. Он совсем не запомнил, хороша ли Алена в постели, но зато почти дословно помнил их разговор после. Долгий, взахлеб, когда годами копившееся в душе вдруг получает свободу. Но это не было исповедью, а Алена, боже упаси, не была исповедником. Она слушала его, кивала с улыбкой, мол, согласна… А после сама говорила о своем наболевшем. И ему становилось страшно за нее, он страдал вдвойне, потому что даже помыслить не мог, чтобы вмешаться и что-то исправить. Он долго не верил, что говорит она о его друге, с которым в общежитии койки были рядом, конспекты одни на двоих, костюм и даже «выходные» ботинки. То есть знает его Костин, как самого себя. Это о нем Алена — абьюзер, алкоголик и садист? Об отце своих сыновей?! О начальнике УГРо одного из районов области подполковнике Евгении Солодовникове? «Ты его помнишь студентом, Сережа. Веселым, безбашенным и щедрым. Я его таким и полюбила. Только нет уже того Женьки, рядом со мной не человек, а животное. И пожаловаться на него некому — он у нас местный царек. Ладно — я, его дети боятся! Борис, старший, боксом начал заниматься. Знаешь, зачем? Чтобы, когда вырастет и окрепнет, отцу в морду дать! Понимаешь мотивацию? А я ничего не могу ему сказать, потому что сама бы… ударила! Да так, чтобы… не встал больше… никогда! Мыслей своих боюсь, Сереженька. Грех смерти желать, но я другого выхода избавиться от него не вижу», — словно слезами, захлебывалась словами Алена.

Костин предложил завтра же, нет, уже сегодня забрать их троих к себе. «И тебя убьет. Или нет, хуже — сделает так, чтобы посадили надолго. Подставить человека для него ничего не стоит. Проделывал не раз. Поэтому и раскрываемость «по горячему» у него высокая. А то, что улики сфабрикованы… У Солодовникова на это мозги заточены. Не стал бы полицейским, сидел бы, да не раз. Вот такой теперь твой друг юности Женька. Прости, что наговорила тебе… Ничего у нас с тобой больше не будет, давай считать, что сели мы с тобой в один вагон поезда случайно, проехали от станции до следующей и разбежались. Провожай меня, я должна быть дома не позже половины девятого. Уйдет на службу, дети одни останутся. Младшему три года всего», — решила она за них обоих — за себя и за него, Костина. Он только попросил звонить, не пропадать. «Так я буду знать, что с вами. Давай я с Женькой поговорю, а?» — без всякой надежды спросил он уже в прихожей. Алена не ответила, только посмотрела на него со страхом и болью. Он все понял, в бессилии что-то изменить без ее согласия только стукнул кулаком по дверному косяку.

С той ночи прошло полгода, Алена звонила всего несколько раз, последний звонок был в прошлом месяце. Ни одной жалобы на мужа он от нее больше не услышал. С Солодовниковым Сергей встречался дважды, но каждый раз, отказываясь «посидеть вместе, повспоминать», едва сдерживался, чтобы не въехать в подполковничью морду крепким кулаком. Не объясняя причин.

Любовь у него была к Алене? Или жалость? Или же то самое старорусское: «жалеет, значит — любит»? Мысленно он женщину так и не отпустил. Душа его покоя не обрела, забыть не смог, а что делать со всем этим — не знал. Поэтому убедил себя, что нет, не любовь. И он — не любовник. Друг, готовый помочь, потому что не помнит даже, было ли хорошо с ней в постели. Не отделяется у него секс с ней от душевной обнаженности после. Может быть, не будь секса, не было бы и продолжения? И обязательств…

Сейчас вспомнил, потому что Алена когда-то работала в архиве ФСБ. До тех пор, пока Солодовникова не назначили начальником районного УГРо.

Костин не мог бы сказать точно, что подвигло его позвонить ей в такое время — почти полночь! Словно черт под локоть толкнул. Но, нажимая вызов, он слышал только стук своего сердца и смутное беспокойство. Когда пошли длинные гудки, стало совсем худо: перехватило дыхание и участился пульс. Услышав детский голос, он понял, что случилось то, чего он опасался. «Здравствуйте. Мама не может подойти, она в городе, в больнице. Я ее телефон у отца с тумбочки взял, он спит», — тихо произнес старший сын Солодовниковых. Сергей даже не спросил, что с ней. Только, в какой больнице Алена лежит. «В областной клинике Седина. Но к ней не пускают, она в реанимации», — ответил Борис. «С тобой и с братом все в порядке?» — забеспокоился Костин, толком не зная, что будет делать, если услышит «нет». «Нормально. Я справлюсь. До свидания», — твердо прозвучало в ответ.

* * *

«Студия» Толика была небольшой, со свежим ремонтом, правда, показалась она Аксинье несколько мрачноватой — две стены были выкрашены в темно-серый цвет. При и так небольшом метраже зрительно сужалось пространство. Но белая мебель смотрелась на темном фоне выигрышно, хотя было той мебели немного — длинная тумба, шкаф-пенал в углу и у противоположной стены — кровать с белым же, мягким изголовьем. У окна в пол, закрытого шторами «блэкаут» — круглый стеклянный столик и мягкое кресло. С левой стороны от кровати — еще один «пенал», но с прозрачной дверцей. Только вместо посуды, внутри лежали вещи. Кухня была отделена от жилого помещения барной стойкой на металлических ножках, возле нее стояли три барных же стула. Навесные шкафчики, индукционная панель на две конфорки, микроволновка, электрический чайник. Аксинья словно попала в демонстрационную секцию мебельного магазина.

— Не топчись на пороге, проходи, — взял ее за плечи и слегка подтолкнул вперед Толик. — Иначе мы с чемоданом останемся за порогом.

Да уж, прихожая, можно сказать, отсутствовала совсем, половину ее площади занимал шкаф-купе. Порадовал Аксинью только разноцветный прямоугольный коврик в берберском стиле возле кровати.

Аксинья сделала несколько шагов, на ходу решая, не лучше ли будет переместиться в квартиру бабули Толика. В простой, но уютный интерьер годов шестидесятых прошлого века.

— Не нравится? — с тоской в голосе спросил тот. — Понимаю, нет женской руки, чтобы красоту навести. Как у вас там — вазочки-салфеточки, покрывало в цветочек…

— Все хорошо, Птица, не паникуй, — решилась она на то, чтобы остаться здесь — Толика обижать ей не хотелось. — Я же не навеки поселиться к тебе пришла.

— Да? Жаль, — вполне серьезно произнес друг детства. — Располагайся. Еда в холодильнике есть, правда, готовая из супермаркета. Держу на всякий, если поздно возвращаюсь. Так-то я у мамы ем. Будешь пюре с котлетой? Или плов? Узбекский, так написано, — полез он сам в холодильный агрегат, встроенный в шкаф-купе.

— Давай плов, — Аксинья вспомнила, что, кроме завтрака в придорожном кафе и пары сушек, гостеприимно предложенных Толиком, больше ничего сегодня не ела.

Плов, как ни странно, оказался неплох. Толик съел пюре с котлетой, ели они быстро и молча, каждый думая о своем. Аксинья — об отце и его предках. О чем, точнее — о ком думал Снегирев, было видно по его взглядам, которые он бросал на нее. Странным было уже то, что ей эти взгляды были приятны, но это ее новое состояние, в котором она находилась рядом с ним, пугало. «Нет… только не Птица… какой к черту из него… любовник?! А ведь он рвется в постель. Детские обнимашки и поцелуи в щечку с этим мужиком не прокатят. Надо сказать, выглядит он как особь противоположного пола просто шикарно. Жанка обалдела бы. И не сдержавшись, высказалась по поводу, какая я буду идиотка, если упущу такого самца. Но я же не упущу?» — задалась она неожиданным вопросом, сцепившись в этот момент с Толиком взглядами. Ей казалось, они рассматривают друг друга, словно знакомясь заново. Толик был серьезен, глядел требовательно, мол, отвечай — ты моя? Аксинья так прочла взгляд, и, поскольку сама пребывала в растерянности, то, не выдержав, отвернулась первой. Она соскочила с высокого стула, засуетилась, убирая грязные тарелки в небольшую встроенную посудомоечную машину, которую поначалу не заметила. Это заняло не больше пары минут, Аксинья, закрыв дверцу, повернулась и оказалась в крепких мужских руках. Носом уткнувшись в мощную грудь Толика, она вынужденно вдохнула его запах. Это не был какой-то определенный парфюм, пахло, скорее, гелем для душа. Но к этому примешивался очень легкий аромат амброксана и крепко заваренного чая… Знакомый до боли запах туалетной воды «Louis Vuitton Imagination», которую пользовал… Вадик. Тут же перед ее мысленным взором возникло его испуганное лицо, нахлынуло то чувство, которое испытала, увидев его, полуголого, в спальне с Жанкой. Вспомнился его лепет, где самым часто произносимым словосочетанием было «зайка, прости». Вспомнила она и то, что сказала ему, ставя жирную точку в их отношениях: «Сгинь в преисподнюю. Только там ты поймешь, кем ты был, когда был жив». Произнеся это заклинание, она вышла из спальни, шарахнув с размаха дверью…

Аксинья не дернулась, не оттолкнула Толика, только подняла на него взгляд. И тут же прочла на его лице испуг.

— Что?! Что не так, Ксю? Знаю, не любишь, готов любить за двоих, — попытался, видимо, пошутить тот.

— Я не готова…

— Понимаю…

— Не понимаешь!

— Хорошо, не понимаю… я подожду, Ксю. Сколько выдержу. Ты только не думай, что я смогу… долго. Я не смогу, честно. Когда ты рядом, у меня мозг отключается! А ты же теперь все время рядом будешь, так?

Аксинья кивнула.

— Вот… и сил нет сдерживаться, Ксю! — с натуральным отчаянием и без всякого смущения воскликнул Толик и вновь прижал ее к себе. — Слышишь? Я люблю тебя. Вот сколько помню тебя рядом и не рядом, столько и люблю, — прошептал он, целуя ее макушку.

Аксинья соврала, что не готова. С Вадиком такого не было — чтобы трепетала каждая клеточка тела. Чтобы на вдох-выдох уходили секунды, и этого времени было жаль. Потому что приходилось отрываться от жестких губ мужчины. И тогда «клеточный» трепет затихал, а это было… страшно. Страх, что такое не повторится, сомнение — а было ли? Показалось, может быть? И через эти секунды вновь восторг — нет, не показалось! Правда, немного теперь по-другому, нежнее, со вкусом. Словно, удалив первую жажду, спокойно пьешь, зная, что источник этого наслаждения не иссякнет. И прохладные руки мужчины, снявшие одежду (и не заметила, когда…), становятся все мягче, ласковее, но смелее и требовательнее — а вдруг уже можно? «Да, можно уже!» — хочется крикнуть, но не удается, потому что заняты губы очередным долгим поцелуем…