Это могла бы быть родственница отца, возможно даже и его мать, потому что Аксинья была «папиной дочкой». «Мой отпечаток», — называл он ее, при этом с явной гордостью. Аксинья, которая считала, что красивее папы мужчин не существует, выросла в твердой убежденности, что так же привлекательна для людского взора и она.
«Если эта красотка на фото — моя родная бабушка, то я унаследовала лучшее, что есть в ее внешности. Ну, а если никакого родства нет? Теоретически двойник в мире найдется у каждого, и эта девушка — мой», — рассматривая фотографию, размышляла Аксинья. Узнать точно, кто это, она могла только, спросив у бабки Милы, но в таком случае придется признаться, что рылась в ее вещах. И неизвестно, как та отреагирует. Смущал тот факт, что фото было в ее чемодане — а кому еще мог принадлежать этот, обитый дерматином раритет прошлого века, как ни самой старухе? Так какое отношение беженка из Молдовы, как сказал Толик, имеет к их семье? Если связь, имейся она, тянется из прошлого, то версия о неслучайном появлении Милорады в офисе отца вполне даже очень. И уж точно не с добром вторглись ее родственники в дом, а с определенной целью.
И вновь вспомнился шахматный конь. Возможно, родители отца имели к набору драгоценного комплекта какое-то отношение? Могли быть даже владельцами. Но папа не помнил толком ни отца, ни мать. Как и Аксинья свою…
На вопрос, где ее мама, отец отвечал Аксинье просто — умерла. Смерть маленькой девочке казалась чем-то вроде далекого путешествия в страну, где нет телефонов. Не позвонишь, не поговоришь, и тем более — не увидишься. Свадебные фотографии родителей она рассматривала внимательно, пытаясь детским умом понять, почему мама не взяла с собой дочь хотя бы ненадолго. Или туда детям нельзя? Более менее понимание, что такое смерть, пришло, когда умерла бабушка. Когда все попытки Аксиньи «разбудить» ту не помогли, она вновь пристала к отцу с вопросами. Он говорил много, но до нее дошло только то, что из этого путешествия еще никто не вернулся. «У тебя же тоже были папа и мама? Где они? Умерли?» — впервые задала она вопрос отцу.
Так она узнала, что с пяти лет тот рос в детском доме, а своих родителей почти не помнил.
Подробности, как и когда попал в детдом, она из отца вытянула уже будучи подростком. Оказалось, не все так просто с его биографией. Поначалу Федору говорили, что родители погибли в автокатастрофе, и это случилось, когда он лежал в больнице. Отец утверждал, что верил в эту легенду, пока вдруг на выпускном директор детдома не призналась, что на самом деле те бежали за границу, оставив больного Федора на попечение государства, и погибли уже на чужбине. Эта версия повзрослевшего парня не устроила вовсе, он твердо решил докопаться до правды. Потребовал показать документы о смерти родителей, чтобы узнать, в какой стране это произошло и как. И адрес, по которому те были прописаны до «побега». Но в его личном деле было лишь свидетельство о его рождении в тысяча девятьсот семидесятом году в городе Москва. Родителями были вписаны Мира и Андрей Ямские. Тогда, после выпуска из детского дома, у него не было денег на то, чтобы съездить в столицу. Не говоря о том, чтобы где-то там жить, ходить по архивам, искать свидетелей. Заняться поисками стало возможно, лишь когда его бизнес стал приносить стабильную прибыль.
Отец только однажды коротко рассказал Аксинье о документах с грифом «Совершенно секретно», которые ему удалось посмотреть в архиве госбезопасности столицы. Оказалось, что Мира и Андрей Ямские в тысяча девятьсот семьдесят пятом году были разоблачены как шпионы, работавшие на федеральную разведывательную службу Западной Германии — BND, и приговорены к высшей мере — расстрелу.
Почему его, как сына врагов, не отправили в спецдетдом (такая практика в СССР была частой), отец так и не докопался. Решил, что помог случай, то есть скарлатина в тяжелой форме, уложившая его на больничную койку. Ну и то, что ему было всего пять лет. Ареста родителей он не видел, из столичной больницы мальчика сразу отправили в детский дом на Волгу. Еще более странным он считал, что ему даже не сменили фамилию и отчество. Он остался Ямским Федором Андреевичем.
Все это вспомнила Аксинья, увидев текст на обороте фотопортрета — написан он был на немецком. Языка она не знала совсем, любопытство заставило ее забросить уборку и извлечь из своего чемодана ноутбук.
Но к ее разочарованию, перевод текста на русский язык новой информации не дал. Это было обычное памятное пожелание женщины. Но кому оно предназначалось, осталось загадкой. «На долгую память милому другу, так и не ставшему единственным, но все так же горячо любимому. 1969 год, Мюнхен».
«Если предположить, что на снимке моя бабушка, та самая немецкая шпионка Мира Ямская, то логично подумать, что фотография была подарена мужу, Андрею Ямскому. То есть, в шестьдесят девятом они были еще в Мюнхене… Но отец родился уже в СССР в семидесятом. Как так? Ну, пусть даже так, ладно, покинула Германию Мира, будучи на небольшом сроке беременности. Но почему она написала, что он не стал единственным? И зачем дарить фото «на долгую память» мужу? Объяснение одно — портрет предназначался другому мужчине. Скорее всего, Мира вышла замуж не по любви. С любимым они расстались. Она уехала с мужем в СССР, а тот остался в Мюнхене. Все логично. Причиной ее отъезда могло стать задание этой самой немецкой разведки BND. Тогда Андрей Ямской — ее муж только по легенде? Задание Ямские провалили, их расстреляли…
Жив ли еще любимый Миры? Сколько ему сейчас, лет восемьдесят? Если жив, конечно. Как сложилась его жизнь? И главное — кто он такой? Имя, фамилия, отчество…
Вернемся к портрету Миры. Допустим, фото ее любимый хранил у себя, а после его смерти фотография каким-то образом оказалась у бабки Милорады. Кто он ей? Брат? Возможно. Или же снимок бабка выкрала у папы? Но у него никогда не было ни семейных фотографий, ни документов — от родителей не осталось ровным счетом ничего: приговор им был вынесен с конфискацией имущества. А что, если бабка Милорады хорошо знает женщину с портрета? И ей известно, кто она? Тогда я трижды права, что Мила устроилась в секретари к отцу не случайно», — вновь пришла к этому выводу Аксинья.
Что могло понадобиться от отца этому молдавскому семейству (если речь не идет о комплекте шахмат), она даже придумать не смогла. Но упорно цеплялась за версию об их виновности в его смерти. Слабым звеном в ней было то обстоятельство, что ни одной из трех женщин сегодня в городе нет. Да и зачем бы им было устраивать такой показательный бардак? Бабка и мать Милы, если б что-то искали, могли спокойно и аккуратно обшарить все уголки квартиры в отсутствие хозяина. Значит, дело все же не в шахматах. «Придется свои мысли донести до Костина. Пусть допросит Милку и ее бабку с пристрастием. Мне они точно ничего не скажут», — решила она.
Аксинья разложила на столе оставшиеся бумаги из конверта. Два письма, черно-белые групповые снимки, свадебное фото с надписью золотом: «1965, München». На обороте — «Maria und Marco Lazo» синими, почти выцветшими чернилами. Бабка Милы в молодости красотой не блистала, даже была, можно сказать, страшноватой: грубые, крупные черты лица, широкие скулы и почти квадратный подбородок подошли бы скорее мужчине. Фата на очень короткой стрижке смотрелась нелепо, белое платье мешком висело на тощей фигуре. Мужчина во фраке, которого держала под руку невеста, напротив, был утонченно хорош собой. Выражение лиц обоих говорило скорее о наступившем горестном, но никак не радостном событии.
Письма были от Марии к мужу, потому что начинались со слов «Dragă Marko», а подписаны были ее именем. Это все, что поняла Аксинья, так как язык написания был ей неизвестен. Она решила, что важного для нее в них ничего нет, но на всякий случай тексты сняла на мобильный, хотя в душе шевельнулось раскаяние — все-таки чужие письма читать приучена не была.
Групповые снимки Аксинью не заинтересовали совсем — лишь на одном она узнала все ту же Марию, только та выглядела значительно старше, лет так на сорок. Снимок был сделан в фотоателье, Мария сидела на стуле, позади стоял, положив руку ей на плечо, совсем не похожий на женщину подросток лет пятнадцати. Подписи на фото не было, но скорее всего мальчик был ее сыном. «Будущий отец Милорады Богдан Лазо, она же — Богдановна», — решила Аксинья.
Пересняв на мобильный свадебное фото четы Лазо, фото Марии с предполагаемым сыном, а так же портрет вроде бы бабушки Аксиньи — Миры Ямской (девичья фамилия неизвестна) с дарственной надписью незнамо кому, она сложила все это обратно в серый конверт.
Убраться и в этой комнате было нужно, но далее копаться в тряпках ей расхотелось. Она сгребла все, что было разбросано по полу, и уже хотела положить на диван, как из кучи тряпья на пол выпало что-то весомое.
Это был потертый бархатный ридикюль, и явно не пустой. Аксинья открыла сумочку, вытряхнула содержимое на стол и не удержалась от восхищенного возгласа — на гладкой столешнице лежали серьги и браслет великолепной работы. Серьги имели каплевидную форму. В золотую оправу вставлены два сапфира в окружении бриллиантов, острый конец «капли» венчал рубин круглой огранки. Из таких же «капель» (одна в прямом положении, следующая — в перевернутом) состоял и браслет. Между «каплями» вставлены небольшие рубины.
Она сделала снимки украшений и убрала их в ридикюль, который потом засунула в кучу тряпок. Осталось только вернуть серый конверт на место в чемодан. Но тут она приуныла — нитку, которой была зашита подкладка, она порвала. Чем заделать шов, не представляла: искать в этом бедламе швейные принадлежности можно будет всю ночь. Недолго думая, Аксинья разодрала подкладку сильнее, почти обнажив дно чемодана. «Пусть бабка думает, что это сделал грабитель!» — решила она.
Аксинья вернулась в спальню, переступила порог и остановилась — вдруг на нее резко пахнуло чужим духами. У Аксиньи перехватило дыхание, стало до того тошно, что она всхлипнула раз, другой, а потом расплакалась. Раньше в этой комнате, бывшем кабинете отца, пахло его туалетной водой с яркими нотками сандала и восточных пряностей. Это был чисто мужской аромат: сильный и с долгим послевкусием. Она помнила, что в детстве, выходя из кабинета, будто уносила запах отца с собой. Чем дальше удалялась, тем слабее становился ароматный шлейф, пока не пропадал совсем…
Аксинья плакала так редко, что могла припомнить все причины. Но таких, как сейчас, никогда не было — до нее, наконец, дошло, что она на этом свете осталась совсем одна.
Она ушла в детскую и присела на кровать. Даже покрывало на ней было старым — ее подростковое, бежевое с коричневыми разводами. «Могли купить девочке и розовое! Хотя отец почему-то люто ненавидел розовый цвет», — подумала она. И еще пришла мысль, что теперь она никогда не узнает правду о той женщине, которая ее родила. То, что рассказывала бабуля, помнилось смутно. После ее смерти Аксинья, конечно, пыталась спрашивать отца, но, видя, как его корежит лишь при упоминании о бывшей жене, все откладывала и откладывала разговор с ним.
Теперь Аксинья полная сирота…
Она решила, что в своей старой кровати она уснет скорее, чем на широком ложе в спальне.
Ворочаясь с боку на бок и никак не засыпая, Аксинья совсем отчаялась. Она попыталась читать начатый еще в Москве детективный роман, но не смогла вникнуть в смысл текста. Наконец, до кучи представив, что через день в квартире вновь появится любовница отца, Аксинья резво вскочила с кровати. «Нет уж. Пока Милкин дух из квартиры не выветрится, я здесь спать не буду!» — решила она и набрала номер Снегирева.
Анатолий не был обижен на Аксинью, он был просто раздавлен и впервые на нее зол. По-настоящему, как можно злиться только на чужих. Но в том-то и дело, что она всегда, независимо от места фактической дислокации, для него чужой не была. Или к гражданскому лицу слово «дислокация» применить нельзя? Жаль, красиво звучит.
Аксинья для него была родней не по крови, а по душе. Но боже упаси, любовь к ней была далеко не братской! В юности он желал ее с пылом осознавшего себя мужчиной подростка, сейчас же каждой клеточкой неуспокоенного тела и мятущейся душой рвался обладать ею полностью, без оговорок и оглядок на прошлое. Оно, это прошлое, было у обоих. Список своих женщин Анатолий не вел, потому как ни одна не вызвала в нем душевного отклика, лишь «одноактный всплеск гормонов», как однажды определила их секс случайным образом оказавшаяся в его постели врач-вирусолог Арина. Вот ее он запомнил надолго, хотя ночь у них была всего одна. Зато, что это был за всплеск! На эмоциях, когда он понял, что выкарабкался из тяжелой, даже безнадежной формы ковида, в двадцать третьем году подцепив его после выписки из госпиталя. Он осознал себя живым, радовался, как заново родившийся, а вместе с ним в таком же восторженном состоянии находилась и она, боровшаяся за него, молодая врачиха. Арина говорила, что это их общая победа, но он знал точно, что выжил, ежедневно забирая ее жизненную силу. Потому что после их ночи любви слегла она.
Он даже не мог ее навестить, потому что ее выхаживал муж.
Так что его список состоял из одного имени — Арина.
О «московской» Аксинье Анатолий ничего не знал. На все его вопросы Ямской отвечал, что та учится, мол, ей не до любви. Позже стал ссылаться на то, что много работает, пока открыто не заявил, чтобы Анатолий ее забыл.
Но как забудешь? Тем более сейчас, когда она вновь рядом.
«Нужно было сразу ее вести сюда, а не в бабулину квартиру!» — вдруг пожалел он, открывая входную дверь своей «студии», которую приобрел в том же доме, где открыл клуб. Он еще толком и не жил в ней после ремонта, и ни одна женщина не переступила порога.
Он не успел окончательно раздеться, как позвонила Аксинья. Услышав ее просьбу, он вновь натянул футболку, и, схватив связку ключей и мобильный, рванул к выходу. О том, что он обижен и даже зол, он тут же забыл.
— Поклянись, Птица, что ты не был сегодня у папы! — с порога приказала Ксю, не давая ему пройти дальше в квартиру.
Анатолий опешил. Потому что позвала она его для того, чтобы он ее срочно забрал из отчего дома. «Не могу я здесь, Толик, все чужое кругом, даже запах. Противно так воняет духами, словно это не парфюм вовсе, а освежитель воздуха для туалета. Химоза какая-то с цветочной отдушкой! Приедешь? Я жду!» — выговорила она, а ему показалось, что она перед тем, как позвонить ему, плакала.
А вот ответить «да» на ее вопрос он как раз и не мог. Потому что был у Ямского, говорил с ним недолго, но жестко. Не говорил, а выговаривал, а тот молча слушал. Толик, вроде бы стоял перед ним, сидящем в кресле, как провинившийся ученик перед директором школы, но получалось наоборот — он ругал, а Федор Андреевич слушал, глядя неподвижно в одну точку на столе. Что там было? Чистая столешница, ни бумаг, ни ноутбука, ни какой-либо канцелярии.
Так что, как ответить Аксинье, Анатолий не знал. Соврать…
— Только не ври, — тихо попросила Ксю, глядя на него с испугом. — Ты не…
— Я был у него, Ксю. Хотел поговорить о тебе, — решился на правду Анатолий.
— Поговорил? — еще тише спросила она.
— Я говорил, он молчал. Не получилось у нас диалога. Я ушел. Все. Федор Андреевич был жив.
— Когда ходил? Время!
— Днем, Ксю! После того, как тебя здесь оставил. В клуб забежал на пару сек, администратору Ане сказал, что скоро буду, и пошел к нему. Офис-то рядом! Не мог я с ним ничего сделать, он же твой отец! Да и оружия у меня нет! Никакого…
— Ты знал, что у отца больное сердце?
— Нет, откуда? Мои родители никогда даже не заикались на эту тему, потому что он, наверное, не жаловался. Да и после того, как Федор Андреевич сошелся с этой женщиной, они почти с ним не виделись. Мать только из окна наблюдала, как он с ней… говорила — прям голубки… Прости, Ксю!
— Это точно, не жаловался. Никогда. И я не знала… Толя, я хочу вернуться в квартиру твоей бабули.
— Там диван старый, продавленный, спать неудобно. У меня есть предложение получше. Моя хата, собственная. Студия в доме, где мой клуб. Тебя отвезу, сам уйду к бабуле. Устроит? — выпалил Толик и замер — пусть сама решает!
— Интересно… откуда у тебя деньги, Птица? Клуб, квартира, Крузак…
— Я не в криминале, если ты об этом. Хватит такого объяснения или подробности нужны? — усмехнулся Анатолий.
— Не сейчас, как-нибудь потом. Поехали к тебе. Посоветоваться нужно. Я кое-что тебе расскажу и покажу, потом решим, говорить ли об этом Костину, — Аксинья схватила с тумбочки связку ключей и кивнула на чемодан.
— Ксю, а твоих вещей в квартире совсем не осталось? Ты ничего не возьмешь с собой? — удивился Анатолий, уверенный, что хотя бы еще одна сумка, да набралась бы.
— Я думаю, отец все отвез на дачу. Кстати, книг в доме нет ни одной. Надеюсь, они тоже там. Завтра съезжу…
— Я с тобой!
— Даже не сомневалась, что увяжешься, — усмехнулась Аксинья. — А насчет вещей… подожди, я сейчас, — метнулась она в комнату.
Вскоре она вернулась, держа в руках фотоальбом в бархатной обложке.