Костин сходу поверил в такую версию — Толик мог. Потому что любил Аксинью, а Ямской ее обидел: по сути, лишив дома, предал. Из клуба Снегирев мог в любое время за пять минут дойти до офиса Ямского, выговорить тому, выстрелить в пылу ссоры и вернуться обратно. Нет, чушь! Во-первых, зачем Анатолию нападать на охранника и лезть через балкон? И откуда он мог знать, что Федор вечер коротает там, а не дома? И самое главное — откуда у Снегирева оружие? Хотя, он воевал…

— Ты когда ушел из квартиры бабушки, Анатолий?

— Днем, после трех точно. Да, Ксю?

— В пятнадцать двадцать. Оставил визитку и удалился, — усмехнулась Аксинья.

«Что-то ты не очень доверяешь старому другу, девочка», — подумал Сергей.

Значит, все-таки какое-то время он находился в клубе, скажем, до семи часов. Наверняка свидетелей у него много. Мог выйти незаметно в семь…

— Сергей Игоревич, вы подозреваете Толика? Не нужно.

— Объясни.

— Мы договорились вечером пойти к отцу вдвоем.

— Зачем?

— Чтобы выяснить, не он ли подкинул шахматного коня. Да и вообще поговорить. Я не смогла отцу дозвониться. Набрала Милу. Я же не знала, что она укатила на море! Слышимость была почти нулевая, я ни слова не поняла из того, что она говорила.

— Ясно. Анатолий, что скажешь? Возможно, планы поменялись, и ты решил навестить Ямского без Аксиньи?

— Нет! Я был в клубе, никуда не выходил, потом вы пришли, майор, с новостью, что Ямской мертв. Все! — со злостью выговорил Снегирев.

— Оружие у тебя есть?

— Не имею! И по балконам не прыгал, в отца Аксиньи не стрелял, — уже спокойно заметил Толик и посмотрел на Аксинью. Костин заметил, как та тут же отвернулась.

Повисла пауза, стало слышно, как дискретно щелкает механизм настенных часов в комнате.

Костин и рад был бы поверить в невиновность Снегирева окончательно, если бы не та ситуация с запрещенными препаратами, в которую парень влип десять лет назад. Сам Костин тогда работал в другом районе, но как сосед знал подробности от самого Ямского, который тогда и помог выкрутится другу дочери.

Что ж, выходит, вот так отплатил Толик благодетелю? Вряд ли. Какой же скотиной нужно быть…

— Сейчас подъедут криминалисты, снимут пальчики. Если, конечно, преступник работал не в перчатках. Аксинья, твой отец играл в шахматы? — спросил он неожиданно, вспомнив странную запись в книжке-читалке Ямского.

— Нет. Он, по-моему, даже толком не знал, как расставлять фигуры на доске.

— Посмотри на это, — Сергей открыл на телефоне фотографию страницы.

— Я сфоткаю? Рассмотрю поближе, — попросила Аксинья.

Костин кивнул.

— Вы решили, что это относится к шахматам? В связи с нашей драгоценной находкой — возможно, но непонятно… Если БК — белый конь, БФ — белый ферзь, ЧЛ — черная ладья, то d5, e2, f1 по логике — их местоположение на доске. Нет, не комбинация это, на поле отсутствует фигура короля! Откуда у вас эта запись?

— Обнаружил в электронной читалке твоего отца, в отдельном файле. Остальное место в памяти занимают скачанные тексты книг.

— Может быть, это пароль к сайту, соцсетям…

— Мог быть и пароль, если бы все буквы были латинскими.

— Правильно… ну, будем считать, что заглавные буквы все же сокращение от названия шахматных фигур. Белый конь у меня есть… — задумчиво произнесла Аксинья. — А что, если где-то в квартире отец спрятал еще две фигурки? Белого ферзя и черную ладью? Так же инкрустированные каменьями и золотом. И записал для себя, не надеясь на память, куда именно. Но как понять, где конкретно?! Нет, у меня даже вариантов ноль!

— А у тебя, Анатолий? — обратился Костин к молчавшему Снегиреву. — Что думаешь?

— Я не думаю, я как-то чаще кулаками работаю, чем головой, — огрызнулся тот.

Костин наблюдал, как Аксинья подошла к Снегиреву и успокаивающе дотронулась до его плеча. А тот посмотрел на нее серьезно и отошел на несколько шагов. Обиделся нешуточно, понятно…

Звонок мобильного Сергея во вновь наступившей тишине прозвучал особенно громко. Звонила Милорада Светличная.

— Да, слушаю. Понял. До встречи, — ответил Сергей. — Аксинья, Мила не смогла взять билет на самолет, едет поездом, прибудет только послезавтра в пять утра. Имеет смысл тебе остаться здесь. Приберешься, но только после ухода наших экспертов. Заодно осмотришься, не пропало ли что, — сообщил он.

Аксинья кивнула, а Костин только сейчас сообразил, что его смущало все это время. Какая-то неясная тревога возникала всякий раз, когда он смотрел на молодую женщину. Он понял, наконец — она очень спокойно приняла весть о смерти отца. Не вскрикнула, не всплакнула. Она просто приняла факт, что отца больше нет. Настолько обижена? Или же пока не дошло? Возможно. Тогда оставлять ее в одиночестве перебирать вещи в квартире, где жила с ним, не стоит.

— Анатолий, можно на минутку? — подозвал он Толика, когда Аксинья прошла на кухню.

— Слушаю, Сергей Игоревич.

— Зря я попросил ее заночевать здесь. Ты бы пока не уходил от Аксиньи. Держится она спокойно, но мало ли что.

— Если не выгонит — останусь, прослежу, — пообещал Снегирев, словно речь шла о маленьком ребенке, который требовал присмотра.

Костин внимательно посмотрел на него — от уверенного в себе владельца спортклуба, каким он знал Анатолия последние годы, не осталось и следа. Перед ним мялся и прятал взгляд нашкодивший подросток, по уши влюбленный в одноклассницу.

«Ну, дела… Так бывает, что ли? Столько лет! Но Аксинья не замечает, похоже. Влип ты, Толик! И лучше бы ей совсем не приезжать!» — посочувствовал он Снегиреву.

* * *

Как только Костин с криминалистами ушли, Аксинья с Толиком сходили за ее вещами. Он сделал попытку уговорить ее остаться на ночь в квартире бабушки, мол, не тяжко ли ей будет одной в родном доме, но Ксю решительно отвергла его предложение. Причину озвучивать не стала: на самом деле, Костин был прав — у нее оставались лишь сутки до приезда Светличной, чтобы тщательно обыскать все комнаты. Без стыда и угрызений совести. И несмотря на то, что разбросанные повсюду вещи — чужие, и брать их в руки ей будет не комильфо.

Толик тогда заявил, что останется здесь, с ней, выдвинув аргумент: якобы уставшая от событий дня Аксинья не справится с уборкой, да и вообще… но и тут она проявила твердость — выгнала назойливого друга детства. Ей так хотелось побыть одной!

Закрыв за Толиком дверь, Аксинья обошла всю квартиру, чтобы оценить масштаб бедствия. И приуныла. Мелькнула мысль, что Толян мог бы пригодиться, зря она… Но тут же совесть подсказала, что чужому мужику доверить перебирать чужие шмотки совсем уж негоже. Да и не собирается она наводить чистоту — так, затолкает барахлишко в шкафы, Милка сама потом разберется.

Конечно, семейству Милорады нужно будет съехать с ее квартиры, это даже не обсуждается. Максимум, на что можно будет согласиться — подождать, пока найдут жилье, если постоянного у них нет. Все-таки среди них маленький ребенок, никак не виноватый, что у него такая беспутная и корыстная мамаша. Возможно даже, вопрос решится быстро — проживали же они где-то до переезда к отцу! На съемной ли квартире или в собственной, Аксинье без разницы. Пусть возвращаются на свою территорию.

А пока она должна хотя бы что-то узнать о самой Милораде. Костин версию, что та причастна к гибели отца, почему-то даже не рассматривает. Но ведь логично подумать, что молодая женщина, якобы влюбившись в пожилого мужчину, имела корыстный интерес? Корысть в том, что связалась со стариком, налицо — не за морщины же и вялую плоть она его полюбила?! Точно рассчитывала на безбедную жизнь, а влюбленный в нее отец принял девицу со всей родней в свой дом, забыв о дочери. Неужели папочка был настолько слеп?!

Она поймала себя на мысли, что не испытывает чувства потери. На миг стало неловко, словно обманула чьи-то ожидания. Но разум подсказывал другую причину — тела отца она не видела, он для нее все еще жив. В памяти осталась последняя картинка — он в дверях квартиры, виноватый и поникший. Аксинья тогда даже не попрощалась, шокированная тем, что отец ее не остановил.

Она понимала, что в душе ее поселилась на него страшная обида. Но простить пока не могла. Но как бы она не относилась к нему, трезво оценить ситуацию Аксинья была в состоянии. То, что отец был влюблен, дела не меняло: в виновность его любовницы дочь свято верила. Сама Милорада, конечно, ничего сделать не могла, у нее — алиби. А значит, тот преступник, который наведался в офис отца — ее сообщник! Сама — на море, а ключ… Мало ли какие у нее знакомые?

Кстати, о ключе! Замок не поврежден, как сказал эксперт. Открыт и заперт после «родными» ключами. Отец сам не мог отдать преступнику связку! У Аксиньи ключи в сумочке лежали, значит, открывали третьим комплектом, который, вне сомнений, отец отдал любовнице. Или же преступник отобрал ключи у него, уже раненого.

Итак, подозреваемые номер раз — любовница отца и ее сообщник. Милка — темный зверь. Хищница… ничего-то Аксинья о ней не знает! Кроме того, что бабка ее — ведьма. «Надо бы сходить к родителям Птицы, они-то наверняка в курсе, что за бабка там такая страшная, но поздновато уже», — подумала она, посмотрев на часы: было уже около десяти.

Отложив визит на утро, Аксинья принялась за уборку. На самом деле она поставила перед собой вполне конкретную цель — найти какие-нибудь документы и фотографии Милорады, которые расскажут ей о прошлом женщины. И, если повезет — ладью и ферзя.

Начала со спальни, бывшего кабинета отца, где теперь стояла широкая кровать, занимавшая полкомнаты. Ксю сначала удивилась, как такое ложе могло разместиться в самой небольшой комнате квартиры, но застыв на минуту на пороге, вдруг поняла — исчезли книжные шкафы, стоявшие раньше вдоль одной из стен. Книг было много, около двух тысяч томов: собрания сочинений классиков, детективы и фантастика. Библиотеку перевезли, как она знала, из бабушкиной квартиры, когда решили продавать «лишнее» жилье. «Хорошо, дачу придержали», — подумала Аксинья и тут же догадалась, куда делись книги — в дачный дом в Стромиловском. «Надеюсь, я права, и их не выкинули на помойку. А что — Милочка-дурочка вполне могла. Вряд ли она прочла в жизни хоть одну книгу, кроме сборника детских сказок», — решила она, вновь подумав о женщине с глубокой неприязнью.

Теперь на освобожденной от книжных шкафов стене висел лазерный телевизор.

Аксинья натянула перчатки — не так противно будет прикасаться к грязному постельному белью. Она сгребла в кучу все тряпичное, вернула на место матрац, предварительно осмотрев основание кровати и содержимое тумбочек. С той стороны, где, видимо, спал отец, тумбочка оказалась почти пустой, только в ящике лежали очки в футляре, упаковка зубочисток и наушники. Зато тумбочка его сожительницы была забита флаконами и тюбиками разных размеров. Их трогать Аксинья не стала: и так было видно, что шахматных фигурок среди них нет.

Больше всего времени она провела, перебирая содержимое ящиков громоздкого старого комода красного дерева. В двух верхних плоских ящиках находились документы, отец держал их в идеальном порядке, разложенными по канцелярским папкам и скоросшивателям. Все бумаги она уже видела, однако, прибавилась новая папка, подписанная «Мила». Аксинья, обрадовавшись находке, выложила ее содержимое на кровать.

Первым попалось свидетельство о рождении в тысяча девятьсот девяносто втором году Милорады Богдановны Лазо. Отцом был указан Богдан Маркович Лазо, молдаванин. Матерью — Юлия Александровна Лазо, русская. Место рождения — город Кишинев. Миле оказалось тридцать три года, то есть разница у них с отцом — двадцать два! И о чем здесь говорить?!

Второе свидетельство было о рождении Лады Олеговны Светличной в две тысячи двадцатом. Дочь Милорады была рождена в законном браке.

Следующий документ оказался более интересным — нотариальный отказ от наследства Милорады Светличной в пользу некоей Надежды Игнатьевны Светличной. К этому документу была прикреплена оформленная у московского нотариуса дарственная на дом площадью сто десять квадратных метров в селе Калиновка и на участок тридцать соток. Надежда подарила имущество дочери Милорады пятилетней Ладе. «Интересно, кто же такая эта Надежда? Родная сестра Олега? Отчества разные. Если родные, то только по матери. Младше его на пять лет… да, сестра, наверное. Пусть так. Только непонятна причина, по которой Мила вдруг отказалась от наследства. У мужа были долги в качестве обременения к имуществу? Тогда отказ понятен. Ну, а Надежде эти долги зачем? Странно… если только наследная масса значительно превышает сумму долга. Но в таком случае, почему отказалась Мила? Даже небольшая разница пригодилась бы. Каждая крошку в ладошку!» — с удивлением размышляла Аксинья, беря следующий документ. Это была копия свидетельства о смерти Светличного.

Она смотрела на два документы и пыталась понять, что ее смутило. Наконец, осенило! Дата на отказе от наследства была более ранней, чем дата на свидетельстве о смерти наследодателя! «Как так? Человек еще не умер, а наследники уже поделили имущество? Жесть!» — ужаснулась Аксинья. Дом в таком свете выглядел компенсацией за отказ от наследства. Логично. Значит, семейство не без жилья — до Калиновки от города километров пятнадцать, можно сказать — курортная зона на Волге, рядом сплошь турбазы, детские лагеря и санатории. «Очень хорошо, не нужно будет выгонять женщин с ребенком на улицу!» — обрадовалась Аксинья.

Последним из папки она вынула диплом об окончании Милорадой Лазо Кишиневского педагогического университета имени Иона Крянгэ. «Неожиданно. Значит, Милочка у нас не дурочка, тут я ошиблась. Ну, что ж. Тем легче будет с ней говорить на языке закона. Думаю, обойдемся без истерик и глупых заявлений, что, мол, Ямской ее любил. И еще любил ее дочь, мать и бабку», — вновь с облегчением подумала Аксинья, сделав снимки на телефон и после убирав документы обратно в папку.

Наведя относительный порядок в спальне, она переступила порог своей бывшей детской. Дочь «оккупантки» спала на ее кровати, новыми в комнате были только игрушки и рисунки, прикрепленные булавками к обоям. Девочка для своих пяти лет была явно талантливой художницей, Ксю с удовольствием рассматривала картинки. Почти на всех были изображены домашние питомцы, очень точно были переданы детали мордочек щенков и котят. Но взрослых особей Лада не рисовала. Аксинья решила, что ребенок наверняка мечтает о живом питомце.

Она убрала игрушки в корзины, детское белье и верхнюю одежду положила в шкаф. Как ни странно, кровать Лады была аккуратно заправлена. Но в ящиках письменного стола был беспорядок, в них вор явно шарил. Мельком осмотрев содержимое, Аксинья вышла и прикрыла за собой дверь.

А вот в самой большой комнате, где, как было видно, расположились мать и бабка Милорады, кавардак был знатным! Аксинья осторожно наступала на вещи, двигаясь в дальний угол — там стояла горка с посудой. Два ящика обычно были заняты скатертями и салфетками, а под ними отец держал наличные. Сумма могла быть и довольной крупной, если не успевал положить деньги в банк. Сейчас содержимое ящиков валялось на полу, а сами они лежали один на другом. Денег, естественно, она не обнаружила.

В этой комнате, кроме знакомого с детства дивана, появилась новая кровать. Рядом с ней к стене была прислонена сложенная гармошкой ширма. А из-под кровати торчал угол старого чемодана. Аксинья откинула крышку, тот был пуст. Машинально она провела рукой по тряпичному днищу: под подкладкой что-то было. Обнаружив неровно сделанный вручную шов на ткани, потянула за нитку, шов легко разошелся. Ксю вытащила бумажный конверт размером в лист А4. Бумага была серой, плотной и имела грубую текстуру. Углы конверта были изрядно потрепаны, надписей на нем никаких не наблюдалось, и он не был запечатан.

Над документами и фотографиями, которые она высыпала на пол, Аксинья «зависла» надолго. А один черно-белый фотографический портрет буквально приковал ее взгляд. Женское лицо было знакомо. Нет, не лицо, отдельные черты — острый кончик носа, слегка ассиметричные, четко очерченные брови дугой, но самое главное — глаза. Очень похожие на ее собственные. На миг показалось, что дама с портрета — это сама Аксинья. Только вот волосы в такую замысловатую прическу она никогда не укладывала.