Плакать Мила не могла. Только злилась на бабку, которая первым делом, узнав о смерти Федора, начала причитать, что они потеряли кормильца. На вопрос, не жалко ли человека, та цинично заявила, что о себе нужно думать, а не о покойнике. Он свое отжил. «А ты?! Ты, вредная и злобная старуха, почему жива до сих пор?! Кому ты хоть что-то доброе сделала или пожелала, ведьма?!» — не сдержалась Мила, ненавидя в этот момент бабку Марию всей душой.

Они были в этот момент в номере отеля вдвоем, мама ушла к бассейну, как и попросила Мила.

Милорада, высказавшись, тут же пожалела об этом, все же бабка была родной матерью отца, которого дочь обожала. Но странность была уже в том, что бабка Мария ничего не ответила на ее выпад, а Мила с удивлением заметила, как вдруг увлажнились ее глаза. «Слезы?!» — с испугом отметила Мила, которая наблюдала такое проявление эмоций, пожалуй, впервые в жизни. И поспешно вышла из номера, решив, что все же показалось. Ей нужно было быстро собраться, чтобы успеть на рейс компании «Попутчик»: микроавтобус до Краснодара отходил от вокзала через час, ей едва удалось забронировать билет на проходящий через столицу юга поезд. А вылететь самолетом оказалось вовсе нереально.

Прощаться с бабкой Мила не стала, прошла мимо нее, сделав вид, что не заметила, как та приподнялась с кресла, явно намереваясь проводить ее, либо что-то сказать вслед. Спиной почувствовала ее ненавидящий взгляд, услышала даже громкий вздох, но не остановилась. Получилось, что дверью хлопнула она, хотя это был сквозняк. Вздрогнув от резкого звука, Мила заспешила к лифту.

Все-таки она бабку боялась. До конца не веря в ее колдовские способности, опасалась слов, которые та скажет. Почему-то казалось, что все «пожелания», брошенные вслед, непременно сбудутся. И впрямь они часто оказывались пророческими. Да что там часто — практически всегда.

Не так давно бабка, случайно став свидетелем ее ссоры с Федором, вроде бы вскользь заметила, что Мила должна бы проявить смирение, а не показывать будущему мужу характер. «Ты из себя королеву не строй, Милка, уйдет мужик от тебя!» — пригрозила она. Теперь, получается, так и есть — ушел Федор, хотя и не по своей воле.

«А ведь и своего сына она тоже «приговорила» — все время твердила, что сожрет его новая власть. Свои же, кто предал, и съели, не подавившись», — вспомнила Мила о своем отце.

Она его очень любила, и странно было, что этот добрейший, деликатный и умный человек — родной сын этой старой румынской ведьмы…

Мила вышла из отеля и направилась к воротам: там, на стоянке, ее ожидало такси. Когда проходила мимо детской площадки, невольно задержалась. Увидев, как мама вытирает Ладушку полотенцем, улыбнулась — она оказалась права: маме удалось вытащить внучку из воды.

Садясь в такси, Мила подумала, что быстро добраться домой, как обещала майору Костину, ей не удастся: поезд идет больше суток.

На этой поездке на море настоял Федор. Она хотела остаться с ним, уговаривала, упирая на то, что тот никак не сможет обойтись без секретаря. На что Федор только смеялся, обнимал ее крепко и шептал на ухо, щекоча горячим дыханием, как он ее любит. «Как чудище из сказки, помнишь? Про аленький цветочек. Уедешь надолго, я умру. Поэтому и отпускаю только на недельку», — вроде как шутил он. А у Милы сжималось сердце, потому что она суеверно боялась, что в ее отсутствие он действительно умрет — она таких шуток не понимала. В то, что он ее никогда не бросит по собственному желанию, она верила. «Ты — подарок небес мне лично, понимаешь? Не какому-то другому мужику, а мне. Поэтому так и не полюбила ты, Милка, своего подполковника, хотя и родила от него дочь!» — со смехом убеждал он, а она серьезно кивала, соглашаясь. Никак иначе и быть не могло — цепочка фактов складывалась у нее в уме длинная, и начиналась она с бегства из Молдовы. Мила до встречи с Федором Ямским не могла понять, почему мама и бабка Мария решили, что бежать нужно в Россию, а не в Румынию, как вариант — там, по крайней мере, жили родственники, и совсем не дальние — родная сестра бабки Рада с многочисленным потомством. Теперь Мила точно знала, что судьба ее «гнала» к Федору. И замужество ее оказалось звеном в цепи — если б не узнала, какой сволочью может оказаться мужчина, возможно, не ценила бы так доброту Федора. А уж как она попала к Ямскому в секретари, отдельная песня. Перепутала адрес — а шла она наниматься няней к дочери начальника порта в соседний особняк. Шла и сомневалась — согласиться ли тот, чтобы и Лада жила в их доме с ней. А мама с бабкой Марией остались бы в Калиновке. Мила не сразу поняла, что зашла в офис, а не в жилой дом — ковровая дорожка по широкой лестнице, ведущей на второй этаж, мягкие диваны в холле, стеллажи-витрины с фарфоровыми фигурками собак. Позже Федор признался, что начал собирать коллекцию лет пятнадцать назад. И показал первую собачку — крохотную болонку «ЛФЗ Дулево» с отколотой лапкой.

Мила осмотрелась, ее смутила конторка с охранником и сверкающие буквы «ЯФА» на стене над его головой. — «Извините, я, кажется, не туда попала! Мне нужен дом Умановского», — растерявшись, обратилась она к охраннику. Тот ничего не успел ответить. — «А зачем вам туда? Неужели в няньки? Слышал, ищет Семен порядочную девушку… А идите ко мне в секретари! Зарплатой не обижу», — вдруг с улыбкой предложил ей смуглый, похожий на цыгана, мужчина, при ее появлении вскочивший с дивана. Ей бы испугаться и бежать. Но неожиданно для себя Мила внимательно посмотрела на незнакомца и кивнула. — «Я — Федор Андреевич Ямской, владелец этой… конторы. А как мне обращаться к вам?» — церемонно задал вопрос он. «Милорада Богдановна Светличная», — ответила Мила и покорно направилась за ним к лестнице, ведущей на второй этаж.

Не провидение ли их столкнуло?

«Я бы тебя не отпустил, понимаешь? Милка, ты сама пришла ко мне, как бы я смог упустить, что богом дано? Ты тоже сразу поняла, что будешь моей, признайся! Вот прямо там, в холле офиса, глянула на меня — и поняла! Поэтому и не ушла!» — непонятно, смеялся или серьезно говорил Федор после первой их близости. Она тогда осталась у него на ночь, чуть не забыв предупредить мать, чтобы не ждали. Мила в тот день забыла даже о дочери…

Она не соглашалась переехать к нему, боясь даже намекнуть, что у нее есть дочь. А он каждый раз пытался выяснить причину. «Где ты живешь, скажи? Наверняка снимаешь конуру, типа собачьей!» — возмущался Федор. Мила кивала, пусть думает так.

Но тогда она плохо знала Ямского. Однажды он проследил ее маршрут от офиса до самой Калиновки. И ввалился в дом вслед за ней незваным гостем. Двинулся сразу в общую комнату, аккуратно плечом отодвинув с дороги перепуганную насмерть Милу, но дальше порога комнаты не прошел. Там, за столом, ужинали ее домочадцы. Федор поздоровался, назвал свое имя, огляделся, кивнул всем разом и, даже не посмотрев на Милу, вышел из дома. Уехал не сразу, сидел в машине несколько минут, словно приходя в себя.

Мила потом с болью проводила машину взглядом.

На следующий день она приехала в контору с мыслью об увольнении. «Не выгонит, сама уйду. Не смогу я находится так близко к нему, не выдержу», — решила она, задушив в зародыше желание кинуться к Федору со слезными извинениями. За что? За то, что врала. Нет, не договаривала, скрывала, то есть, не доверяла ему. А он еще в первую их ночь твердил, что она целиком ему должна принадлежать, вся «до последней мыслишки». «Иначе зачем все это? Ужин на кухне, общая постель, утренний завтрак голышом? Мне проще девку купить, Милка, переспать для здоровья я могу и на съемной хате, либо в отеле. Тебя я в дом привел, чуешь? Верь мне…» А она на это тогда промолчала… заметил?

«Выгонит, потому что не сможет доверять. Любить будет, но выгонит», — с тоской думала она.

Федор не выгнал. Оказалось, его не будет неделю, так ей передал его помощник. А она может быть на это время свободна. И еще он вручил ей конверт с премией. Так и сказал: «Федор Андреевич просил передать вам премию за хорошую работу, — с легкой усмешкой произнес этот молодой холеный мужик. — Надеюсь, вы довольны?» — добавил холодно.

Это было унизительно. И ясно как день — Ямской дал ей возможность уйти самой. Мила написала заявление об увольнении и оставила его и конверт с «премией» на своем столе в приемной. Из личных вещей на рабочем месте у нее были только туфли на высоком каблуке, она засунула их в пакет и вышла в холл. Попрощавшись с охранником, направилась к выходу.

Сказать, что она расстроилась? Нет. Мила внутренне как будто бы была готова к такому исходу — она никогда не ждала от судьбы подарков, в ее сознании после радостного события всегда стояло «но».

Вновь нужно было искать работу, но в няни и горничные уже не хотелось. И Мила решила устроиться продавцом в супермаркет. Это было проще всего, объявления висели на двери каждого второго магазина, вакансий и на сайтах по трудоустройству было достаточно.

Она зашла в супермаркет, который попался первым на пути. На следующий день она уже сидела за кассой.

А вечером Ямской со скандалом увел ее прямо с рабочего места. Благо, до закрытия оставалось полчаса, особенного волнения это происшествие не вызвало. Мила, оглядываясь на так и несостоявшихся сослуживиц, лишь ловила их завистливые взгляды. В гневе, даже в ярости, Ямской был великолепен — полы распахнутого светлого кашемирового пальто при резких движениях разлетались в стороны, черная водолазка плотно обтягивала грудь, черты лица заострились, весь он походил на хищную птицу с мощным клювом, готовую наброситься на жертву. Смотрел Федор только на Милу, и что это был за взгляд! Ее сразу охватила слабость, но это был не страх! Это была готовность сдаться без сопротивления.

Он быстро вел ее за руку к машине, не заботясь о том, что она семенит мелкими шажками по выпавшему февральскому снегу в туфельках, в наспех накинутом на плечи пуховике и с сумкой, прижатой свободной рукой к груди.

Он начал целовать ее прямо возле машины, не отрываясь и все сильнее прижимая к себе. Ей было неудобно, спиной она упиралась в стекло задней дверцы, возле которой он ее держал. «Ты что наделала, Милка?! А если б мне Виталий не позвонил, когда твою бумажку на увольнение нашел, а?! Я б летел уже в самолете за тысячи километров, не зная, что ты у меня такая дура. Ты подумала, я тебя выгнал, да? Дура и есть!» — наконец, высказался он, отпустив ее. «Спасибо, Виталий», — мысленно поблагодарила она помощника Ямского, которого до этого момента считала чуть ли не врагом.

В Калиновку она в тот день не попала, но позвонила матери, чтобы та не волновалась. А глубокой ночью их разбудил настойчивый звонок ее мобильного — местный участковый сообщил ей, что в доме случился пожар, пожарные приехали слишком поздно, деревянное строение сгорело до фундамента. Но тут же успокоил, что мама, дочь и бабка Мария живы, их временно разместили в школе.

Позже Мила и этот пожар посчитала судьбоносным. Ямской, не раздумывая ни минуты, перевез ее семейство к себе в квартиру. Ошалевшие от резких перемен в жизни мать и непривычно тихая бабка Мария, робко вошли в «хоромы» Ямского. Он тут же определил всех по комнатам, скомандовал всем спать и увел Милу в спальню. «Завтра подумаем, как удобнее разместиться, но твое место — в моей постели. Согласна?

Она смогла только расплакаться от всего пережитого…

А незадолго до этого случилось еще одно событие — скончался муж Милы, подполковник Светличный. К этому времени Федор знал о ней все, «до последней мыслишки», и ей в голову не приходило обманывать его даже в мелочах. Не приходили ей в голову и мысли о повторном замужестве. Лада Федора хотя и приняла, охотно беря подарки, но вела себя отчужденно. Мать его стеснялась, стараясь не попадаться на глаза, хотя Ямской сразу же, узнав о ее проблемах со здоровьем, оплатил ей обследование в кардиоцентре. Одна лишь бабка Мария со следующего же дня стала вести себя в чужом доме, как в своем. Немного осмотревшись, она вновь стала заниматься ворожбой.

«Пускай балуется, Милка, что ты на нее ворчишь? Нам с тобой она не мешает! Места у нас в квартире до фига! И самое главное — у нас есть спальня… А что еще надо?» — смеялся Федор, закрывая ей рот поцелуем, когда она начинала жаловаться на старую ведьму — квартира превратилась в проходной двор.

Мила была счастлива безмерно. И все время боялась, что оно, счастье, вот-вот закончится. Федор настойчиво предлагал оформить брак, и однажды она сдалась. После ее возвращения с отдыха они должны были подать заявление на регистрацию…

В поезде Мила почти все время лежала на верхней полке, отвернувшись к стене. Соседями по купе оказалась семья, чему она была рада — с вопросами к ней никто не лез, женщина возилась с маленьким ребенком, а мужчина, как и она, почти не слезал с соседней полки. Они даже не познакомились, практически не разговаривали, но однажды женщина робко попросила ее последить за спящим сыном, пока сходит за кипятком. Мальчик спал, так же крепко спал и его отец. А Мила вдруг поняла, что теперь не сможет выполнить главное желание Федора — родить ему сына.

Боль захлестнула с такой силой, что Мила не сдержала стона. Она в ужасе закрыла лицо руками, но, услышав, как открывается дверь купе, разжала ладони. На нее с верхней полки смотрел мужчина, а рядом с ней стояла его испуганная жена. Только ребенок продолжал крепко спать.

— Простите. Сегодня погиб мой любимый человек. Признать душой этот факт, оказывается, невыносимо больно, — тихо сказала она и так же тихо заплакала.

* * *

Анатолий растерялся на миг — Аксинья захлебывалась слезами! Он не помнил, чтобы такое случалось даже в раннем детстве. Разбив в кровь колени (что в детских играх случалось не раз), Ксю только злилась. Он считал, что на себя, никогда не лез к ней в такой момент, опасаясь огрести от нее по полной за унизительную, как та считала, жалость. А он не мог ее не жалеть, он с детского сада мнил себя ее защитником.

Даже когда ее ощутимо цапнула за ногу нелюбимая всеми жителями дома мелкая шавка из первого подъезда, Ксю не замахнулась на собаку, а, стукнув себя по лбу, воскликнула: «Сама виновата, не фиг было бежать!». И с досадой добавила, что полдня теперь придется потерять в больнице, а у нее завтра зачет по сольфеджио.

Такие ситуации в его памяти всплывали часто, бывало, что совсем не к месту, например, когда какая-то из его временных подруг начинала ныть по пустяшному поводу.

Анатолий не мог бы сказать, с какого возраста начал думать об Аксинье не как о просто подружке, а как о любимой девушке. И озарения не было, как у других, просто к желанию быть всегда рядом добавилось желание не просто быть. А еще и… фантазии росли с его взрослением, к другим девчонкам даже не тянуло, более того, раздражали их откровенные взгляды.

На первый поцелуй он решился на тусовке у одноклассника на даче. Его дед, который был призван родителями в качестве контролера за поведением молодняка, уснул в кресле-качалке на веранде, его перенесли в одну из спален. И началось веселье. Алкоголя не было совсем, но хватало своей дури в головах, возбуждала музыка, близость разгоряченных танцами тел и главное — отсутствие взрослых надзирателей. Ближе к ночи парочки разбрелись по немаленькому дачному участку. На веранде он и Ксю остались вдвоем.

Им было по четырнадцать, и он считал себя мужчиной, однажды поимев сексуальный опыт с девушкой — тренером гимнасток.

Аксинья ответила на его настойчивый поцелуй, не оттолкнула, но стоило ему засунуть руку ей под футболку, мягко вывернулась из его объятий. «Я не хочу, Птица. Не обижайся», — как ему показалось, с грустью, произнесла она. — «Почему?!». — «Я тебя не люблю», — просто ответила Ксю и ушла в дом.

В тот раз он так ничего и не понял. Решил, что та просто не доросла до серьезных отношений. Лишь когда год за годом ничего не менялось, до Толика дошло — насильно мил не будешь. Но он уже увяз в любви к ней по уши. Дышал через раз, ее близкое присутствие сводило с ума, желания не давали спать…

Сейчас он обнимал ее крепко, но по-братски. Осторожно касался губами волос на макушке, рукой успокаивающе поглаживал по вздрагивающей от рыданий спине.

— Аксинья, нужно посмотреть, что пропало, — Костин, пока они стояли в коридоре, обошел все комнаты.

— Откуда мне знать?! Я здесь не живу семь лет! — Ксю повернулась к майору.

— А что ты хотела спросить у отца, когда пыталась дозвониться? — как бы мимоходом задал вопрос тот, глядя, вроде бы, мимо нее, но прямо на Анатолия.

Аксинья на миг замерла, потом бросила на Толика тревожный взгляд. Он кивнул, мол, рассказывай!

— В моем чемодане каким-то чудесным образом оказалась вещь, мне не принадлежавшая. Это — шахматный конь, — произнесла Ксю и замолчала.

— Пока не понял, — спокойно заметил Костин.

— Фигурка коня из какого-то природного камня, украшена золотом, изумрудами, рубинами и бриллиантами. Думаю, изготовлена в 1856 году.

— Откуда ты это взяла? — перебил изумленный Анатолий. Когда он рассматривал фигурку, никаких дат на ней не обнаружил.

— Снизу была приклеена бархатная подложка, я оторвала, в камне выбиты цифры. Я думаю, это год изготовления шахмат ювелиром.

— И где это чудо?

— В квартире бабушки Толика, разумеется. В моем чемодане, — уточнила Аксинья. — Я много думала, откуда конь мог взяться в моем багаже… Кроме отца, подкинуть его мне никто не мог. И я уверена, что у кого-то есть еще фигуры, или весь набор, за исключением этого коня. Сергей Игоревич, как убили папу?

— Честно говоря, преступление странное. Преступник произвел три выстрела, но не смертельных. Точную причину смерти установит экспертиза после вскрытия. Предварительно — сердечный приступ.

— Значит, намерения убить папу у него не было? Он хотел у него что-то узнать… интересно, узнал? Скорее всего — нет. Тогда бы он здесь не шарил, верно? Не добившись ничего от отца, он оставил его умирать и сбежал. Так?

— Да, его, видимо, спугнул охранник, который, очнувшись, сразу поднялся на второй этаж.

— А где был этот охранник, когда стреляли?! — возмутился Толик.

— Утверждает, что был без сознания. Увидев канат, свисающий с балкона в кабинете Ямского…

— Преступник — спортсмен, что ли? Акробат? Альпинист? — перебил Анатолий.

— Скажем так — человек в хорошей физической форме. Охранника вырубил с одного удара. Когда пожилой мужчина пришел в себя, то побежал к кабинету Ямского. В офисе на тот момент Федор оставался один. Все произошло довольно быстро. Охранник вышел на крыльцо в семь пятнадцать, получил удар. Вызов скорой он сделал в семь тридцать две. То есть, на все — семнадцать минут. Преступник так же и ушел — через балкон, только не спустился, а по крышам. Аксинья, ты точно не можешь припомнить никого в окружении отца, кто мог бы такое проделать?

— Вот он! — кивнула Аксинья на Толика, а он уставился на нее в изумлении: его, что ли, она обвиняет?! С дуба рухнула?!

— У меня алиби! Я был в клубе! — поторопился он оправдаться, все еще не веря, что Аксинья выставила его убийцей.

Аксинья на его слова никак не отреагировала! И Анатолий заметил, как серьезно и внимательно теперь смотрит на него следователь СК майор Костин.