Аксинья, решив ничего от Костина не скрывать, и поэтому успокоившись (преступников должна ловить полиция), не могла отделаться от мысли, что что-то из разговоров со своим похитителем упустила. То есть, в самом начале, когда они еще были в квартире Толика, эта мысль родилась, она ее отодвинула на потом, точнее та сама забылась… но почему же сейчас ей кажется, что именно та мимолетная догадка является чуть не самой важной? Коротенькая инфа, кончик веревочки, за который нужно потянуть… о чем же она тогда подумала?!

Аксинью всегда бесило, если она что-то не могла вспомнить. И если кто-то в этот момент попадался под руку…

В дверь палаты раздался короткий стук, Аксинья издала какой-то невнятный звук, который должен был бы означать разрешение войти.

— Доброе утро, Аксинья, — Костин, не дождавшись ее ответного приветствия, сразу же прошел к кровати и сел на соседнюю. — Я встретил на вокзале Милораду, отвез к тебе в квартиру…

— На фига она мне там?! — все еще пребывая в раздражении, оборвала его Аксинья и замолчала. Потому что вспомнила! Вспомнила то, что показалось странным — ее похититель был слишком уж осведомлен о ее личной жизни! Как будто жил по соседству и виделся с ней чуть не каждый день.

— Сергей Игоревич, погодите вы с Милкой, не до нее! — выпалила она с досадой. — Я кое-что поняла! — добавила она торопливо, заметив с каким неподдельным удивлением уставился на нее майор.

— Излагай! — приказал тот.

— Понимаете… То, что этот мужик хорошо знал и знает отца, вполне объяснимо. Не перебивайте! — она подняла ладонь, останавливая его грядущий вопрос. — Он признался, что их, владевших фигурками, то есть, у каждого было по три штуки, было трое: папа, он и тот труп на даче. С его слов, остальные шахматы были спрятаны в тайнике.

— Сказал, где тайник?

— Нет, конечно, вы что?! Хотя он и предложил мне долю вместо отца…

— Не понял! Подробнее! — уже твердо перебил ее Костин.

— Он сказал, что на полный набор у него есть покупатель. Цена вопроса — пять миллионов долларов. Треть — отца, то есть — моя. Но я должна найти оставшиеся две фигурки: ферзя и ладью. Потому что коня он у меня отобрал! Я развесила уши… нет, вру. Я подумала, что если соглашусь, он меня оставит в живых. Собственно, так и вышло, он меня высадил у дороги. Его задержали? Нет, конечно. Он все продумал… Телефоны даже разрешил закопать!

— Я нашел, лежат в машине, — перебил Костин. — Продолжай. Убитого он опознал сразу?

— Да. Кажется, он забрал его документы, во всяком случае, что-то достал из внутреннего кармана… правого… ой, а он ведь левша! — вспомнила Аксинья еще одну деталь — ее похититель ловко орудовал левой рукой, и пистолет держал тоже в левой.

— Да, левша, — подтвердил Костин. — Оставшиеся две фигурки вы не нашли?

— Нет. Но точно могу сказать, что принадлежавшие трупу — у него. Наверное, он его убил и отобрал.

— Он о себе что-то говорил?

— Напрямую — нет, конечно. Я поняла, что все трое в юности были друзьями.

— Про детский дом не упоминал?

— Нет. Как у них оказались шахматы, не сообщил. Я вот что хочу сказать… Ладно, он хорошо знал отца, понятно. Но ему известны подробности и моей жизни! Такое впечатление, что он за мной следил. Иначе, откуда знает, что я рассталась с женихом? И то, что Толик Снегирев теперь мой, как он выразился, хахаль! Он слишком много знает обо мне! И меня это… напрягает! Возможно, это Светличная? — вдруг осенило Аксинью — а враг-то рядом!

— Почему ты подумала на нее?

— Потому что она очень близко подобралась к отцу, ближе некуда — в постель. А как известно, ночная кукушка — очень опасная птица! Отец, я уверена, обо мне все ей рассказывал! А она — своему сообщнику. Вместе они решили ограбить его. Дома Милка ничего не нашла, отправила грабителя в офис к отцу, сама смывшись к морю. Логично?

— Милорада утверждает, что Ямской сам принял решение отправить семейство на юг. Перед этим она слышала часть его разговора с человеком, которого он назвал «Геныч».

— Это тот труп! Выяснили его имя? Геннадий?

— Генрих Кох. Прилетел в город из Дрездена двадцатого утром и позвонил твоему отцу. И тот сразу купил билеты Светличным до Геленджика и оплатил отель.

— Так Милка ни при чем? Жаль! — отрезала Аксинья недовольно — вся стройная версия рушилась. — Смотрю, Сергей Игоревич, вы на ее стороне!

— Я на стороне правосудия, Аксинья. Если будет доказана причастность Милорады…

— Так вы и доказывать не собираетесь, как я посмотрю, — фыркнула Аксинья и замолчала. — Все, больше ни слова о Светличной не скажу, разбирайтесь сами. Кстати, как там Толик? — поинтересовалась она.

— Сегодня должны выписать. Собирайся, я приехал за тобой. Подожди меня в палате.

Костин вышел. Аксинья вдруг подумала, что тот почти не скрывает своей неприязни к ней. И чем, спрашивается, она заслужила такое отношение? Тем, что не притворяется, а говорит так, как думает? «Ты хотя бы иногда включай дурочку, сойдешь за хорошего человека», — как-то раз сказал ей Вадим, причем произнес это с презрительной жалостью. А что она такого сказала тогда? Дуру, которая за копейки решила получить с их агентства полный пакет услуг, осадила на старте, когда та, скинув пиджак, попыталась продемонстрировать свою накачанную грудь Вадиму — авось, скидочку отработает натурой. А тут бац — и Аксинья в кабинет вошла. И сразу стало понятно, кто в этом кабинете начальник. «Обозлился тогда Вадик», — со злорадством подумала Аксинья, хотя после тех его слов растерялась.

Ей всегда было наплевать, что о ней думают мужчины. Она считала себя карьеристкой с твердым мужским характером. Но Вадим старательно разрушал этот образ. День за днем. «Может быть, боженька специально подогнал мне такого парня? А что я должна была понять? Что на самом деле баба бабой? Ну уж нет!» — передернула плечами Аксинья и вскочила с кровати. «Один Толик меня понимает и принимает, как оказалось», — с неожиданной нежной благодарностью подумала она.

Костин молча заглянул в палату, кивнул, и Аксинья вышла в коридор. Медсестра сунула ей выписку, равнодушно пожелала здоровья, развернулась и удалилась. Всем на нее было наплевать, и это вдруг Аксинью задело. Она такое пережила! А майору от нее нужна только информация. Врач, больше похожий на студента, вчера осмотрел ее бегло, выдал назначение медсестре и сбежал. Девица в голубом халатике без эмоций выполнила свою работу — за все время поставила две капельницы, дала таблетку снотворного, не вымолвив ни слова. «Зато сейчас тебе предстоит разговор с Милорадой Светличной, любовницей твоего отца и несостоявшейся мачехой. Ты ее ненавидишь, она к тебе наверняка тоже теплых чувств не питает, так что беседа пройдет на повышенных тонах, можно не сомневаться. И ты ее выгонишь! Потому что в квартире, где ты выросла, ей не принадлежит даже коврик в прихожей!» — настраивала себя на воинственный лад Аксинья.

* * *

Милорада после того, как закрылась дверь за майором, еще какое-то время стояла посреди коридора, откуда через открытую дверь была видна их с Федором спальня. Она боялась туда заходить. Боялась, что не выдержит, вновь расплачется, а этого допустить никак нельзя, ведь скоро Костин привезет Аксинью. До этого времени она должна успеть максимально собрать вещи. Их не так много, но главное — не прихватить что-то из вещей, которые были в квартире до нее. Ни ложки, ни кухонного полотенца, ни даже подставки под цветок, которую они с Федором привезли с дачи. Ей так понравилась этот кованый черный «тюльпан», в «бутон» которого был вставлен цветочный горшочек. Она задумала из подставки сделать светильник, Федор купил все, что она просила, но руки до переделки так и не дошли, поэтому «тюльпан» стоял в углу за шторой.

Мила любила делать дизайнерские вещи из старья, это было ее хобби, даже Светличный не особо возмущался, когда она с помойки притаскивала в квартиру выкинутые соседями старые предметы интерьера и даже небольшую мебель. Конечно, это были московские помойки, здесь Мила, сколько не проходила мимо площадок для мусора, ничего интересного пока не подобрала.

На дачу они ездили в июне, Федору вдруг захотелось избавиться от книжных шкафов — слишком узкий проход был между ними и кроватью. На ее робкие возражения, что книги в нетопленном дачном доме отсыреют, он лишь рассмеялся. «Что ты, Милка, пока лето на дворе. А в августе я сделаю в своем кабинете в офисе ремонт, и все книжки переедут туда, стеллажи будут занимать всю стену. И мы не будем дышать пылью. Милка, а ты что, читать любишь?» — удивился он искренне.

Она любила. Но постеснялась ответить «да», потому что читала в основном любовные романы, детективы и фантастику. Легкое чтиво, уносящее на время из ее действительности в мир героев.

На дачу она увязалась с ним сама, брать ее с собой Федор явно не собирался. «Тещин дом, внучке завещала», — коротко сообщил он. А Мила, поняв, что дача принадлежит Аксинье, пообещала, что руками там трогать ничего не станет. Они пробыли в доме не больше получаса, Мила бегло осмотрела простенький интерьер и вдруг подумала, что переделала бы все под деревенский стиль. На эту мысль ее навел старинный буфет, на который ей было жалко смотреть. «Я бы его отреставрировала», — подумала она, но вслух ничего не сказала. Федор сложил коробки с книгами вдоль стены, немного сдвинув диван, и кивнул, мол, давай на выход. Она тогда впервые подумала, что в какую-то часть его жизни ей все-таки доступа нет и не будет, что бы он там ни говорил.

Теперь оказалось, что она вообще о нем знала мало. Особенно о прошлом.

Мила машинально складывала вещи дочери в коробки — в спальню она так и не зашла, оставив чемодан у двери в коридоре.

Мягкие игрушки принадлежали Аксинье, она рассадила зверей на кровати и взялась за швабру. Аксинья наверняка будет спать в своей комнате, решила она.

Мила посмотрела на часы — половина девятого. Прикинув по времени, что до спальни уборка может и не дойти, если она не поторопится, в комнате матери и бабки она просто сгребла вещи, которые валялись на диване (шкаф оказался пустым), в коробку. Ридикюль с украшениями бабки Марии она обнаружила сразу, и очень удивилась, что преступник их не забрал. Она вытащила из-под кровати бабкин чемодан, намереваясь ридикюль сложить туда. Чемодан был пуст, но под разорванной подкладкой явно что-то лежало. Это был старый конверт. Мила вытряхнула содержимое на дно чемодана. Последней выпала старая черно-белая фотография. Мила вскрикнула — с женского портрета на нее смотрели глаза Федора. Мила перевернула снимок. По-немецки она читала неплохо. «На долгую память милому другу, так и не ставшему единственным, но все так же горячо любимому. 1969 год, Мюнхен», — перевела она.

«Откуда у бабки этот портрет?! И кто эта женщина, если не мать Федора? У них же почти одно лицо!» — со страхом подумала она, а первая мысль, которая пришла следом, — так ли уж случайно она попала в офис Ямского? «Ведьма знала… это ее происки, как иначе? А зачем тогда я здесь? Мы все — зачем? Что она задумала?!» — ужаснулась Милорада и торопливо просмотрев остальные фотографии (она их видела и раньше), сложила все снимки в конверт. Письма, которые лежали там же, читать не стала, хотя они были на румынском, который Мила превосходно знала. Но почерк был бабкин, и обращалась она к деду Марко.

Мила засунула конверт обратно под подкладку, мельком подумав, что это преступник порвал ее. Покидав сверху оставшиеся вещи с дивана, она закрыла чемодан. «Сказать Костину? А что сказать? Что бабка «наколдовала» наш приезд в этот город? Он сочтет меня за ненормальную и будет прав. Потому что я себя так сейчас и чувствую — лишенной ума. Логического объяснения, откуда у бабки фото возможной матери Федора, у меня нет. Есть только уверенность, что Федор и эта женщина — очень близкие родственники!» — подумала Мила и буквально бегом побежала в спальню, чтобы проверить еще одну свою догадку.

Уже глядя на портрет Аксиньи, который висел в простенке между окнами, она все больше убеждалась в том, что права: на старом фото из бабкиного чемодана — бабушка Аксиньи в молодости. Выкрасть у Федора фото бабка Мария никак не могла — он сам рассказывал Миле, что от родителей ему не осталось ничего: ни документов, ни памятных снимков.

Она так задумалась, что не сразу поняла, что кто-то открывает входную дверь. «Аксинья! Хорошо, если и Костин с ней, не хотелось бы разборок с порога», — успела подумать она, выходя из комнаты.

— Доброе утро, — поздоровалась она с обоими и не сдержала облегченного вздоха — Костин улыбнулся и кивнул. Аксинья же, даже не глянув в ее сторону, равнодушно бросила «привет», покосилась на чемодан Милы и прошла на кухню. А там все еще оставался полный разгром.

— Милорада, собирайтесь в банк.

— Мне нужно минут пять, Сергей.

— Хорошо, жду в машине.

Милорада схватила чемодан и, пока не вернулась Аксинья, ушла в спальню, решив поменять футболку, в которой была в поезде, на свежую.

— Можно к тебе? — услышала она голос Аксиньи.

— Заходи, — вздохнула Мила и распахнула дверь. — Только меня Костин ждет…

— Я на пару сек. Пока не уехала, ответь на один вопрос — ты любила моего отца?

Аксинья смотрела на нее требовательно, даже с угрозой. Мила взгляда не отвела, но глаза без ее воли наполнились слезами. Она сглотнула ком, задержала дыхание и поморгала ресницами, но все напрасно — позорная истерика накрыла сразу, валом, заставив ее резко опуститься на кровать. Мила закрыла лицо руками, но слезы уже лились даже не ручьем, водопадом. Она не сразу сообразила, что держит в руках подушку, только когда на вздохе уловила аромат туалетной воды, которой пользовался Федор, поняла, что схватила не свою, а его. Зачем вообще схватила?! Мила плакала тихо, в отчаянии прижимаясь к хлопковой наволочке, так стойко сохранившей запах любимого мужчины. От мысли, что только это и осталось, она заплакала еще горше. Ей стало все равно, что подумает Аксинья. Когда она подняла глаза — той в комнате не было. «А ведь его дочь — единственный родной ему человек. Я бы ее не смогла не полюбить, если б она была рядом. Как можно? Это же его плоть и кровь… но Аксинья никогда не подпустит меня близко, тем более, сейчас», — подумала она с горечью. Как себя успокоить, Мила уже не представляла, подушка стала мокрой, она мяла ее в руках и продолжала плакать.

— На, выпей.

Мила оторвалась от подушки: перед ней стояла Аксинья и протягивала стакан.

— Спасибо, — Мила отпила глоток и поняла, что это не просто вода.

— Не бойся, там успокоительное. Тебя Костин заждался, ты на звонки не отвечаешь, меня набрал, — усмехнулась Аксинья. — А зачем вам в банк?

— Федор арендовал ячейку на мое имя, там его подарки: колье, браслет. Я отдам их тебе.

— Зачем еще?! Нет уж…

— А еще он думает, что Федор спрятал там какие-то шахматы. Ксюша, я в порядке, спасибо, — Мила поставила стакан на тумбочку. — Прости, сорвалась. Я поеду? Вернусь, отвечу на все твои вопросы.

Аксинья кивнула и вышла из спальни. «Девочке нелегко, но она держится лучше меня. Характер в папу. Федор гордился дочерью, да и как иначе — вырастил ее один, без женщины. Бабушка Ксю, его теща, умерла рано, и он больше не женился. Не хотел, чтобы у девочки появилась мачеха? Или никого так и не полюбил?» — подумала Милорада.

Дверь закрылась за ней с резким щелчком замка. «Скоро я закрою эту дверь навсегда. И о Федоре останутся только воспоминания», — с горечью подумала она.