Он действительно высадил Аксинью у выезда на трассу. По той тропе, что они выбрались из леса, проехать мог только мотоцикл, да и то ветки хлестали по ногам нещадно, потому что этот безумец, ее похититель, ехал, словно на пожар. «Я позвоню!» — бросил он и лихо, прямо перед носом какой-то отечественной легковушки, выехал на трассу. Аксинья проводила его взглядом — тот направился в противоположную сторону от города.

Она так устала, перенервничала, что даже не сразу заметила, что возле нее притормозил тот самый отечественный раритет — первая модель «Жигулей». Водитель, старичок лет под восемьдесят, бодро вылез с водительского сиденья и направился к ней. Видимо, видок у нее был не ахти, потому что дед сочувственно произнес, что, мол, бросил тебя твой парень, не реви, дрянной, значит… такую красотку! Аксинья лишь после его слов почувствовала влагу на щеках — слезы бессилия и накрывшего только сейчас страха тихими струйками лились из глаз, капли ненадолго повисали на подбородке и падали вниз. Она громко шмыгнула носом и заревела в голос. Дед тут же усадил ее в машину, дал платок, не бумажный, а настоящий тканевый, в цветную клеточку, и приказал «утереть сопли». «Дуры вы, девки! На кой с ним в лес поехала? Надругался, что ль?» — с досадой произнес он и, с силой захлопнув дверцу, обошел машину и сел за руль. «Куда тебя? Живешь где? Аль в милицию отвезти?» — закидал он ее вопросами и завел двигатель.

И тут она вспомнила о зарытых телефонах. Забрать? А толку от них — все равно наверняка оба разряжены. «Пусть пока лежат, кто их там найдет!», — решила она и спросила деда, есть ли у него мобильный.

У деда оказался вполне приличный смартфон, она на память не помнила ни одного номера, только свой и Вадима (ему звонить было бессмысленно), поэтому набрала «112» и попросила соединить с дежурным следственного комитета Центрального района города. Объяснив, что является свидетелем по делу, она дождалась ответа и… отключилась, поняв, что по телефону объяснить, что с ней произошло, не сможет. Дед терпеливо ждал, но, увидев, что она не стала ничего говорить в трубку, крякнул с досадой и еще раз обозвал дурой. «Я из Калиновки, поехали, в милицию отвезу, у меня там внучок в уголовке в операх, Володька, — предложил он. — Или в Стромиловское, тут ближе, к зятьку, внучкиному мужу, Дениске. Тоже опер, вот такие у меня родственнички! Завсегда помогут! — Похвалился он, упорно называя полицию милицией, и спросил: — Звать-то тебя как?» Услышав имя, одобрительно улыбнулся, но не без удивления заметил, что никогда не слышал, чтоб молодых так нарекали, мол, старинное имя. Пока он говорил, Аксинья совсем успокоилась. Она попросила отвезти ее «к зятьку» именно потому, что ближе. Уже через пятнадцать минут они подъехали к местному отделению полиции. Дед Тихон (так он назвался) приказал ей сидеть в машине, а сам отправился в здание. Вернулся быстро, позвал за собой. «Тут такое дело, только дежурный на месте, Дениска на выезде с начальством, говорят, на дачах кого-то ловят, преступника матерого, чуть не убийцу. Из города следователь приехал. Ты заявление-то оставь дежурному, я подожду, потом решим, куда тебя отвезти. Паспорт с собой есть?» — спросил он.

«Это — Костин! И ловят они моего похитителя!» — тут же догадалась Аксинья, обрадовавшись так, что из глаз вновь брызнули слезы, на этот раз от облегчения. Она попросила деда Тихона позвонить зятю и спросить, с ним ли майор Костин. Дед посмотрел на нее с подозрением и заявил, что уже догадался, что дело не в хахале. «Значит, с преступником ты была. Подельница, что ли? Или жертва? — сурово спросил, держа ее за рукав куртки. — Пока не скажешь, звонить Денису не буду! Лучше не ври! Не смотри, что я старый, скручу вмиг!» — пригрозил он. Она вкратце рассказала, как ее похитил какой-то мужик прямо из квартиры, привез на дачу, но потом отпустил. «Че-то ты мудришь! Да ладно, пусть милиция с тобой разбирается. А кто тебе майор Костин?» — спросил, держа в руках мобильный. «Следователь, который занимается убийством моего отца!» — нетерпеливо ответила Аксинья и только после, бросив на нее испуганный взгляд, дед Тихон позвонил зятю. Разговор был недолгим, дед отключился и сообщил, что майор уехал на заправку, тут недалеко, сейчас ему позвонят и доложат, что Аксинья в участке. «Сиди рядом с дежурным, жди. Найдут твоего майора, приедет сюда. Есть хочешь?» — неожиданно спросил он. Она кивнула, потому что от голода урчало в животе уже давно. Дед Тихон полез в багажник, потом протянул ей пакет с пирожками. «Старуха моя испекла, ешь, квасом запей, свой, домашний», — с жалостью глядя на нее, произнес он и сунул в руку еще и пластиковую бутылку. Аксинья поблагодарила и присела на лавочку у крыльца. Дед примостился рядом. «Дождусь твоего майора, сдам с рук на руки», — заявил он. Ждали недолго, «китаец» Костина резко затормозил рядом с машиной деда Тихона, майор подбежал к Аксинье, она неожиданно для себя буквально бросилась ему на шею и опять залилась слезами.

Она в жизни столько не плакала, как за последний час…

Это все было днем. Костин, выслушав ее сумбурный рассказ, с кем-то переговорил. Затем, поблагодарив деда Тихона, записал номер его мобильного и усадил Аксинью в машину. В дороге, после недолгого разговора, она заснула, а очнулась, только когда подъехали к клинике. Ее отвели в палату, она вспомнила, что опять плакала, помнила врача, медсестру и Костина в дверях. После какого-то укола провалилась в сон.

Сколько спала, сразу не сообразила. Открыв глаза, увидела штатив с капельницей, от которого тянулась трубка к ее руке. За открытым настежь окном было совсем темно, с улицы тянуло свежестью, как после дождя. На ветке дерева сидел кот и, как ей показалось, пристально смотрел на нее, лежавшую пластом на кровати.

«Который час? Если такая темень, значит, десять уже есть. В какой я больнице? Даже не заметила, куда меня привез Костин. А Толик здесь? Как узнать?» — Аксинья повернула голову, чтобы посмотреть, много ли осталось препарата во флаконе на штативе. Он уже почти закончился, значит, скоро в палату должна зайти медсестра.

Девушка оказалась неразговорчивой. Сообщив, что Аксинья находится в клинике Седина, что распоряжением доктора она останется в больнице до утра, кто такой Анатолий Снегирев, ей неведомо, и что больше никаких препаратов ей, Аксинье, не назначено, она пожелала спокойной ночи и, подхватив штатив, удалилась.

Аксинья встала и подошла к окну. Кот при ее приближении издал короткий звук и аккуратно стал спускаться вниз. Палата находилась на втором этаже, дерево росло близко, при желании можно было бы и сбежать. Только зачем? Аксинья понимала, что возвращаться в квартиру Толика не хочет. Нет, не так — опасается. Потому что уверена, что ее похитителя не задержали. Тот наверняка продумал пути отступления, и у него есть логово, где может спрятаться. Шахматные фигурки, принадлежавшие отцу, так и не обнаружены. Идею найти их он, конечно, не оставит. Ей остается только ждать, когда он себя проявит. Если, конечно, поверил в то, что она теперь тоже лицо заинтересованное. А на самом деле? Аксинья на этот вопрос однозначного ответа не имела. Жаль было отца, Птицу, да и себя тоже — столько пережила! Но где-то в глубине сознания притаилась жаба. Та самая жадная жаба, которая никак не хотела расставаться с пусть пока и мифическим богатством. В голове Аксиньи уже работал счетчик: сколько нужно будет на аренду офиса в центре хотя бы на год, на рекламу, на ремонт в квартире (после того, как выставит вон Милораду с семейством)… это все — ближайшие планы. Конечно, после похорон отца. «Похороны… папы больше нет… Чуть больше суток назад он еще пил шампанское в одиночестве, а я баюкала свою обиду на него в квартире бабули Толика. Рвались оба вечером поговорить с отцом. О чем? Что я могла ему сказать, кроме как упрекнуть в… измене! Променял меня, родную дочь, на постороннюю женщину, выгнал из дома. Да не выгонял он, сама ушла. Он же сказал, что оставайся, мол, комната твоя. Как же моя?! Там игрушки его новой дочери. Если бы я знала, что Милка с родичами уехала на море, осталась бы? Скорее, нет. Потому что злость затуманила мозги. На фоне предательства Вадима и Жанки обман отца добил. Хотя он меня не обманывал, а просто не счел нужным сообщить, что мое место в доме занято. А в сердце? Или там тоже только Милка? Что это с ним случилось — последняя радость в жизни? Или всплеск гормонов стареющего мужчины? Думаю, он и сам не ответил бы. Теперь и не спросишь, завтра его похоронят…», — мысли об отце становились все более тяжкими, Аксинья старалась переключиться на другое, вспомнила ночь с Толиком, потом вновь сознание подсказало, что нужно бы решить, что завтра говорить Костину, а о чем умолчать. Подумав, поняла — придется рассказывать все, потому что иначе как объяснить то, что он оставил ее в живых? Но если она расскажет, не видать ей своей части денег от продажи шахмат. Да и врать она не умеет, Костин просто вытянет из нее правду своими вопросами. «Связалась с преступником, готова покрывать его и даже стать соучастницей. А не факт, что он не убийца! Кто, кроме него, мог лишить жизни того мужчину на даче? Не отец же, в самом деле! Трупу не меньше суток. Что папочка делал накануне моего приезда? Был на даче? Почему бы и нет. Тогда мог и прикончить беднягу. А мой похититель, если ему верить, в город приехал только вечером. Только вот каким вечером? Вчерашним? Или же еще днем раньше? Тьфу, запуталась совсем. Да кто он такой, этот мужик? Даже имени не знаю. А вот убиенного он назвал Генычем. Геннадий, значит… старый друг Гена. Их было трое: Федор Ямской, мой отец, ныне покойный, Геннадий, ныне труп, и мой неизвестный похититель, который сейчас в бегах. Три друга, каким-то образом заимевшие сокровище в виде старинных, ювелирной работы, шахмат. Что с друзьями случилось дальше? Отец, хранивший свои фигурки, похоже, даже не вспоминал о них. Геныч, наверное, тоже. А вот третий… Где-то он все эти долгие годы находился вдали от них, вероятнее всего, отбывал наказание за тяжкое преступление. А теперь вот освободился и отыскал старых друзей, для того, чтобы собрать весь шахматный набор. Было ли у него намерение поделиться деньгами от продажи? Получается, что нет, раз стрелял в отца. Вот еще вопрос — почему отец не отдал ему фигурки добровольно? Не доверял? Потому что знал, что тот — преступник? А за что убит Геныч? Тоже отказался отдать свои фигурки? И как он был убит? Что-то я не поняла, рана на затылке от удара или от пули? Я в этом не разбираюсь, а затылок был весь в засохшей крови. Все-таки, мой похититель — убийца. А я с ним чуть не решилась на сотрудничество! Поверил козленок волку!» — ужаснулась Аксинья. Нет, одной ей не справиться, а ее информация Костину лишней не будет.

Она прикрыла окно, оставив небольшую щель, и легла в кровать. Долго ворочалась на неудобной больничной подушке, слишком высокой и с наполнителем, сбившемся в комки. В конце концов, бросила подушку на соседнюю пустующую койку и только тогда уснула.

* * *

Анатолий смотрел на маму, которая говорила такие слова, которые он от нее не ждал. Он даже не прерывал, только иногда вздыхал, чтобы уж хоть как-то выразить свое отношение. Вздыхал тяжело, смотрел с упреком, но мать ничего не замечала. Создавалось впечатление, что ее наконец «прорвало». Копилось, наверное, годами, еще с детских лет, а пресловутой последней каплей стало то, что он сейчас лежит на больничной койке. Из-за нее, Аксиньи, которую мама называла через раз не иначе, как его, Толиковое, проклятье. Имя произносила лишь иногда и для того, чтобы он уж точно понял, о ком она. «Горе луковое», «провокаторша», «ходячая беда» и самое ласковое — «наказание господне» — вот такой матушка, как оказалось, видела его любимую женщину. Выяснилось, что она Аксинью никогда не любила, потому что чувствовала материнским сердцем, что от этой девочки (девушки, женщины) сыну можно ждать только неприятности. Анатолий все же рискнул прервать ее горестный монолог, потому что от маминого бубнящего голоса, и оттого, что он долго сдерживался, усилилась головная боль. «Мама, замолчи! Я люблю Аксинью, и мы скоро поженимся!» — остановил он ее, и мать так и осталась сидеть с открытым ртом. «Не может быть!» — наконец, выдохнула она и отвернулась. Послышался всхлип, за ним еще один, частые вздохи и полились слезы…

Толик видел, что мать искренне расстроена, но раздражения скрыть не смог, высказав повышенным тоном, что все решено. «Она же не любит тебя, сынок! Одумайся!» — слабо запротестовала мать, утирая слезы рукавом больничного одноразового голубого халата, который выглядел так, будто его стирали в машинке: нетканый материал был как зажеванный.

Анатолий успокаивающе дотронулся до ее руки и попросил позвать медсестру — заметил, что препарат в капельнице заканчивается. Выполнить просьбу она не успела, девушка уже сама открывала дверь. За ней в палату зашел невысокий плотный мужчина. Представившись майором СК Рахматуллиным, он выразительно посмотрел на мать, та тут же выскользнула за дверь. Медсестра вслед за ней унесла капельницу. Анатолий со следователем остались одни.

Он отвечал на его вопросы машинально, не понимая, что за мысль тот пытается до него донести. При чем здесь какая-то месть Ямскому за то, что не разрешал общаться с Аксиньей? Как это — не разрешал? Никогда такого не было. Тогда почему же он отправил дочь учиться в Москву, разве не затем, чтобы держать ее подальше от криминального дружка? До Толика дошло — криминальный, это он, что ли?! Попытался сказать, что был в армии, когда Аксинья… но Рахматуллин перебил вопросом, не отец ли подруги сплавил его туда. «Почему сплавил-то?! Я сам хотел в армию!» — возмутился Анатолий, на что прозвучало скептически: «Ну да, ну да, кто ж по доброй воле туда идет…» Анатолий не знал, что на это сказать, как объяснить, только твердо произнес: «Я! По доброй воле!» и внимательно присмотрелся к следователю.

Он терпеть не мог, когда у собеседника бегал взгляд, а у этого — бегал! Он терпеть не мог намеки и всякие двусмысленные фразы, а этот в простоте не произнес ни слова! И вопросы все были с какой-то подковыркой, подвохом, так, что ответить однозначно и без пространного объяснения было невозможно. «Вот видите, сами признались, что недолюбливал вас Ямской!» — выдал торжествующе Рахматуллин. На что Анатолий только и сказал, что, мол, он ему не сын, а друг дочери — за что любить? Рахматуллин что-то черканул на бланке и тут же Анатолию было предложено подписать протокол опроса. Он начал читать, и с каждой строчкой все больше росло возмущение: этот гад все перевернул, все переврал. И выходило, что это он, Анатолий Снегирев, мог устроить разборки с отцом подруги, которые закончились смертью пожилого мужчины (куда тому противостоять молодому да сильному!). И не в то время, о котором открыто заявил, а вечером. «Я не буду подписывать, здесь все ложь, — вернул протянутую Рахматуллиным ручку Анатолий. — Это все ваши инсинуации». — Добавил неожиданно не свойственное собственной речи словцо. «Ну, как хотите, Снегирев. Охрану у дверей не снимаю», — буркнул недовольно следователь и убрал бланк в папку.

Он вышел, в палату вернулась мать, а Толик лишь задал вопрос: «Мам, меня правда охраняют как преступника?» Она кивнула и посмотрела с жалостью. Взгляд ясно говорил: «Вот видишь, до чего тебя довела твоя любовь».

Он заставил ее уйти домой, сославшись на то, что хочет спать. На самом же деле ждал, когда зайдет Костин. Отсутствие информации об Аксинье сводило с ума, он гнал от себя страшные мысли, но сердце щемило, как будто чувствуя беду. И в то же время Толик был уверен, что она жива.

Он заснул, так и не дождавшись майора. Разбудила медсестра, которая пришла поставить очередную капельницу. Неразговорчивая девица отрицательно ответила на его вопрос, не приходил ли к нему такой высокий, худощавый (не толстяк Рахматуллин!) майор из СК. И кивнула, когда спросил, караулит ли его полицейский. Коротко сообщив, что скоро ему принесут ужин, развернулась и вышла из палаты.

Толик приуныл, решив, что Костину нет до него дела.

«Ладно, переживу, лишь бы нашел Ксю. Без нее мне не жить», — подумал он, напряженно глядя на входную дверь: за ней еле-еле были слышны голоса. Двое мужчин что-то обсуждали, дверная ручка то опускалась вниз, то снова принимала горизонтальное положение. «Да заходи уже, кто б ты ни был!» — мысленно приказал Анатолий.

Вскоре в палату вошел мужчина лет двадцати пяти, одетый, в отличие от Рахматуллина, втиснувшего свое плотное тело в светлый льняной костюм, просто — в джинсы и тенниску.

— Следователь СК Юдин Станислав Алексеевич, — представился последний. — Я к вам, Анатолий Станиславович, с хорошими вестями: с Аксиньей Ямской все в порядке, она вне опасности. Завтра она вас навестит.

— Преступника задержали?

— Пока нет, но это дело времени. У меня к вам только один вопрос — вы рассказали следователю Рахматуллину о шахматах?

— Нет, но он и не спрашивал. Похоже, назначил убийцей Ямского меня, без вариантов! — усмехнулся Анатолий. — Вы тоже так считаете?

— Для этого утверждения ни у меня, ни у майора Костина оснований нет. Но охранять вас пока будет не лишним. Как и Аксинью Федоровну.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Анатолий. — А протокол допроса я не подписал, — добавил он.

Юдин ничего не сказал, только посмотрел, как показалось Толику, с одобрением и, попрощавшись, ушел.

«Завтра попрошусь на выписку, если я, конечно, не арестован этим чудиком Рахматуллиным. Да нет, обвинения он мне не предъявил, значит, я свободен. Первым делом встречусь с Ксю. Телефон мне, надеюсь, вернут», — решил Анатолий.

* * *

Костин, определив Аксинью в палату клиники Седина, сунулся было к доктору Рите Юрьевне, чтобы узнать о состоянии Алены. Прошло больше двенадцати часов, но то, что Рогозина не позвонила ему сама, вселяло надежду, что не так все плохо, как она опасалась. Но Сергею нужны были подробности и… сама Алена. Хоть одним глазком через стекло, пусть бы лежала, только бы открыла глаза и посмотрела на него. Он бы нашел способ показать… да что он может ей показать?! Что все, мол, хорошо? На самом деле совсем наоборот — муж убит, мальчишки в центре временного содержания, потому что родственников никаких нет ни у Солодовникова, ни у самой Алены. А ему, Костину, Аленины сыновья — никто. Просто не все равно ему на судьбу Алены и мальчишек.

Рогозина его не обрадовала — состояние Алены по-прежнему было стабильно тяжелым. Завтра будут делать повторное МРТ, тогда и решат, нужна ли операция. Он было заикнулся о деньгах, мол, если что, достанет нужную сумму. Но Рита Юрьевна никак не прокомментировала его слова, только отвела взгляд. И это напугало его до одури, еле сдержался, чтобы упрекнуть, что врет ему. «Я наберу вас, майор, имейте терпение», — устало произнесла докторица и, махнув рукой, зашагала прочь.

Было бы время — сидел бы в больничном коридоре, каждые полчаса заглядывая за стекло бокса. Но единственное, что успел, глянуть раз, и тут же выйти вон — в кармане вибрировал мобильный, вызовы шли до тех пор, пока он не ответил. Это был Каргин. Он сообщил, что, не доезжая до въезда в дачный массив «Стромиловское», на повороте на лесную дорогу, был обнаружен автомобиль, на котором перемещался Генрих Кох. Его нашли по противоугонному маячку, установленному в каршеринговой фирме. Осмотр ничего особенного не дал, в багажнике лежали лишь домкрат, запаска и кое-какие инструменты. Отпечатки сняли, но их такое множество разных, что результаты экспертизы будут только завтра. Ключей в замке зажигания не было, так оно и понятно: Кох, видимо, собирался вернуться к машине после визита на дачу. Из документов — только договор на аренду авто на имя Коха в бардачке. Там же — пачка влажных салфеток, пачка бумажных носовых платков и складной силиконовый стакан для питья. Костин подумал, что водительское удостоверение, паспорт, мобильный и ключи от машины забрал из карманов жертвы убийца.

Костин зацепился за замечание кассира заправки об акценте в речи жертвы. Если Кох приехал из страны постоянного проживания (фамилия немецкая, возможно — из Германии), то где-то остановился — навряд ли у него в городе есть свое жилье. Если только родственники? Но гостиницы и частные отели необходимо было проверить. И выяснить, когда и на чем господин Кох прибыл в город. Поручив собрать информацию Стасу, Костин позвонил Каргину. Оставался еще вопрос с мотоциклом. Пока мимо постов ДПС, расположенных по трассе, по которой скрылся преступник, байк не проезжал. Даже похожих не было. Если, как сказала Аксинья, мужик хорошо подготовился (сам ей об этом сообщил, хвалясь), то один из вариантов — бросить байк и пересесть на другой транспорт. Или добираться до следующей точки автостопом. Но в таком случае, найти его будет сложно. Далеко от города бандит уехать не должен, потому что искомое не нашел. Уже точно известно, что охотится преступник за шахматными фигурами. Аксинья, наверное, рассказала не все, свои соображения оставив при себе, а потом и вовсе заснула. Майор оставил подробный опрос девушки на завтра, все равно от ее признаний уже ничего не зависело.

Юдин отзвонился в течение часа, он нашел отель, где остановился Кох — «Националь» в центре города. А прилетел тот из Мюнхена два дня назад, то есть двадцатого. Летел почти трое суток, с двумя пересадками, через Турцию. Еще Стас выяснил, какой контактный номер телефона указал при регистрации Кох — сим-карту он приобрел уже в городе, в салоне сотовой связи «Мегафон» рядом с отелем. Здесь же купил и простенький дешевый смартфон. Отследить трубку возможности не было, аппарат находился вне зоны действия сети. Список звонков с номера был коротким — один принятый звонок на номер Ямского, продолжительность разговора семь минут, и два звонка в разные каршеринговые фирмы. Самому Коху не звонил никто.

Костин подумал, что, если это Федор вызвал Коха в Россию, по приезду тот позвонил, то они наверняка договорились встретиться. Допустим, встреча Федора с Кохом не состоялась по какой-то причине. И Кох один отправился на дачу. Нет, скорее, дача и есть место встречи. Тогда логично предположить, что тайник с шахматными фигурами там, и об этом знали и Кох, и Федор. Не доверяя своему третьему товарищу, они решили из тайника шахматы забрать. Кох приехал первым, и его убили. Третий друг и убил. Но как узнал, что они там встречаются? Ну, пусть как-то узнал. Тогда Федор, доехав до дачи, нашел мертвого Коха. Возникает два вопроса — преступник Федора не дождался? Убил Коха и сбежал, не обыскав дачу? Или обыскал, но ничего не нашел? Или Федор не доехал до места? Допустим, что-то случилось в дороге, колесо спустило, и он опоздал. Ерунда получается — не дождался, чтобы на следующий день заявиться к нему в офис? А потом, после обыска квартиры Ямских, решил притащить сюда Аксинью? Думая, что ей известно о тайнике. Да… еще одно Аксинья сказала, что ее похититель заявил, что он прибыл в город только накануне вечером… то есть, вчера вечером, двадцать первого. Соврал? Зачем? Получается, не он убил Коха. Федор? Или есть кто-то четвертый?

«Или я что-то упустил… Итак, пусть их будет все же трое. Предположим, что они знакомы с детства или юности. Тогда имена и фамилии искать нужно в архивах детского дома. А это уже завтра», — решил Костин, совсем забыв в тот момент, что дело ведет не он, а Рахматуллин.

О телефонах, выкопанных из земли, он вспомнил только дома — оба мобильных лежали в пакете на заднем сиденье его «китайца». Он зарядил их, но айфоны требовали предъявить личико, либо ввести код. Оставив бесполезное занятие, Сергей занялся ужином.