Следующие три дня прошли под знаком «кто кого».

Катя осваивалась. Это было похоже на попытку приручить дикое животное — дом Льва жил по своим законам, которые не совпадали с человеческими. Техника здесь была умнее людей: холодильник сам заказывал продукты и однажды заказал трюфели и страусиные яйца, потому что «так рекомендовала программа». Кофеварка требовала голосовую активацию, а посудомоечная машина издавала звуки, похожие на жалобу.

— Как этим пользоваться? — спросила Катя у Миши, тщетно пытаясь налить себе кипятка из неведомого крана.

— Не знаю, — честно ответил Миша, уплетая йогурт. — Папа сам не умеет. У нас для этого есть домработница. Но она приходит раз в два дня.

— А где она сегодня?

— Выходной.

— Тогда мы будем пить холодный чай и есть сухой завтрак, — решила Катя, салютуя кружкой с водой комнатной температуры.

На третий день она решила, что хватит этого техногенного ада. Она — женщина, филолог, внучка бабушки, которая умела варить борщ так, что плакали даже те, кто не ел мяса. Она приготовит ужин. Настоящий. Домашний. С любовью и, возможно, с небольшим количеством мата, потому что кастрюли здесь были такие, что без инструкции не разобраться.

Проблема началась с холодильника.

Катя открыла дверцу и обомлела. Внутри было не просто чисто — внутри было стерильно. Продукты лежали в идеальном порядке: сыры на отдельной полке, овощи — в специальных контейнерах, мясо — в вакуумной упаковке с этикетками на французском. Свёклы не было. Моркови — тоже. Картошка была, но такая мелкая и ровная, будто её отбирали на конкурс красоты.

— Ну, — сказала Катя вслух, — импровизируем.

Она нашла свёкольную икру дорогущую, в баночке с золотой этикеткой, чёрную икру, открытую, видимо, к прошлому завтраку, трюфельное масло без этикетки, но пахло так, что кружилась голова, пармезан и пучок петрушки, который стоил, наверное, как Катина стипендия за месяц.

— Это не борщ, это будет золотой борщ, — пробормотала она, засучивая рукава.

Миша крутился рядом, подавая или утаскивая продукты.

— А что мы делаем? — спросил он, когда Катя начала резать лук.

— Борщ, — ответила Катя, вытирая слезы от ядерного лука.

— А что такое борщ?

Катя замерла. Она посмотрела на Мишу — на его серьёзное лицо, на котором читалось искреннее любопытство. Ребёнок ресторанного магната, которого кормили, наверное, в основном в ресторанах, не знал, что такое борщ.

— Борщ — это... — она задумалась, подбирая слова. — Это суп. Красный. Со свёклой. С мясом. Его едят со сметаной и с чесноком. И после него ты чувствуешь себя так, будто тебя обняла бабушка.

— У меня нет бабушки, — сказал Миша. — Она умерла.

Катя прикусила губу.

— Значит, после борща ты будешь чувствовать, будто я тебя обняла, — сказала она твёрдо. — Идёт?

— Идёт, — кивнул Миша и полез за сметаной.

Катя готовила с азартом, которого не чувствовала давно — наверное, с прошлого Нового года, когда они с Риткой жарили картошку на общей кухне общаги, а сосед из сто пятой комнаты играл на гитаре «Звезду по имени Солнце». Она забыла про холодный минимализм пентхауса, про дорогую технику, про то, что её работодатель — миллионер с уставшими глазами и привычкой командовать. Она просто делала то, что умела лучше всего — создавала тепло.

Борщ получился. Он был густым, наваристым, цвета тёмного рубина. Катя добавила в него ложечку трюфельного масла, потому что оно открыто стояло, и грех было не попробовать, немного чёрной икры для пикантности и пармезан вместо обычного сыра. Получилось странно. Получилось дорого. Но пахло так, что Васька спрыгнул с дивана и сел у плиты, глядя на Катю горящими глазами.

— Вкусно? — спросил Миша, облизывая ложку.

— Вкусно, — неуверенно сказала Катя. — Но я не уверена, что это можно есть.

Она поставила кастрюлю на стол, налила себе и Мише по тарелке, добавила сметаны, чеснока и хлеба. Они ели молча — Миша с урчанием, Катя с закрытыми глазами, потому что наконец-то почувствовала вкус дома.

* * *

В половине двенадцатого вечера вернулся Лев.

Он вошёл на кухню уставший, злой, с расстёгнутым воротом, и замер, увидев на столе кастрюлю, две грязные тарелки и красные разводы на белой скатерти.

— Это что? — спросил он тоном прокурора на месте преступления.

— Борщ, — ответила Катя, не вставая. — Хотите? Я положу.

Он хотел сказать «нет». Катя видела это по его лицу — привычка отказываться от всего, что не входит в его распланированный режим. Но потом он посмотрел на Мишу, который сидел с полным ртом и счастливыми глазами, и что-то в нём сломалось.

— Давай, — сказал он, садясь за стол.

Катя налила ему тарелку. Он попробовал. Зажмурился. Прожевал. Сделал глоток воды. Потом ещё один.

— Ты положила в борщ трюфельное масло, — сказал он, открывая глаза.

— Да, — кивнула Катя, ожидая разноса.

— И чёрную икру?

— Ну... она была открыта...

— И пармезан?

— Сыр.

Лев молчал целую минуту. Потом его губы дрогнули, и он сказал:

— Это самый дорогой борщ в моей жизни. Спасибо.

И доел. Съел две тарелки. Вместе с хлебом, с чесноком, со сметаной. А потом взял ложку и постучал ею по дну кастрюли, выскребая остатки.

— Ты умеешь готовить, — сказал он, ставя посуду в раковину.

— Я умею любить через еду, — ответила Катя и тут же пожалела, потому что прозвучало слишком откровенно.

Лев посмотрел на неё. Долго. Пристально. В его серых глазах было что-то, что заставило Катю задержать дыхание.

— Никто не готовил для меня, — сказал он тихо. — Давно. С тех пор, как... — он махнул рукой, не договаривая.

— С тех пор, как мама Миши уехала на Бали? — спросила Катя, и тут же прикусила язык, потому что это было не её дело.

— С тех пор, как я стал взрослым, — сказал Лев, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Катя вдруг поняла: этот человек, который, кажется, имеет всё, на самом деле ничего не имеет. У него нет дома — есть пентхаус. Нет семьи — есть сын и бывшая жена, которая променяла их обоих на сёрфинг и чувство достоинства. Нет даже нормального ужина — есть рестораны и доставка.

— Завтра я приготовлю котлеты, — сказала Катя, вставая и собирая посуду. — Если вы не против, что они будут из обычной свинины, а не из мяса кенгуру.

— Я не против, — сказал Лев. И, помедлив, добавил: — Катя.

— Да?

— Спасибо, что не сбежали после первого дня.

— Ещё не вечер, — усмехнулась Катя.

Но они оба знали: она никуда не сбежит. Потому что Миша уже спросил её перед сном: «А ты останешься? Навсегда?» — и она ответила: «Посмотрим», — но в «посмотрим» было больше «да», чем она готова была признать.