Дом Льва Горского находился на двадцатом этаже нового жилого комплекса в центре города. Катя ожидала увидеть что-то помпезное — мрамор, позолоту, лепнину, хрусталь. Вместо этого лифт вынес её в пространство, которое можно было назвать только одним словом — «минимализм».

Пол был из тёмного дерева, тёплого, скрипучего — единственное, что создавало ощущение жизни. Стены — белые, гладкие, без единой картины, если не считать огромной фотографии в чёрной рамке, изображавшей... кинжал? Или это был нож? Катя не поняла. Мебель — серая, угловатая, такая, на которой, наверное, нельзя сидеть в вязаных носках, потому что это «нарушает эстетику». Огромные панорамные окна выходили на реку — город внизу был похож на муравейник, а небо казалось ближе, чем на земле.

— Холодно, — сказала Катя, потирая плечи. Было начало июня, но в пентхаусе работал кондиционер на полную мощность, и воздух пах стерильностью больничной палаты.

— Это стиль, — сказал Лев, закрывая входную дверь.

— Стиль морга, — парировала Катя, и Миша прыснул.

Лев бросил на неё короткий взгляд, но ничего не сказал. Он вообще был неразговорчив в машине — всю дорогу молчал, смотрел в окно, иногда проводил рукой по лицу, будто стирая усталость. Катя заметила под его глазами тени — чёрные, глубокие, как у человека, который забыл, что такое нормальный сон.

— Твоя комната на втором этаже, — сказал он, показывая на лестницу. — Рядом с детской. Ванная — отдельная. Вещи можешь разобрать позже.

— А покормить Ваську? — спросила Катя, освобождая кота из переноски.

Васька вылез, огляделся, чихнул и немедленно направился к дивану, чтобы проверить, насколько тот удобен для когтеточки.

— Коту купят лоток, миску и корм, — сказал Лев, наблюдая за Васей с выражением лёгкой обречённости. — Премиум-класса, конечно.

— Васька ест «Вискас», — сказала Катя. — Он неприхотливый.

— Васька теперь будет есть то, что полезно, — отрезал Лев, и Катя поняла, что спорить бесполезно. Этот человек привык управлять всем — от поставок морепродуктов до кошачьего рациона.

Первый вечер прошёл в режиме «адаптации». Катя распаковала чемодан. У неё было три футболки, две пары джинсов, одно сиреневое платье, любимая кофта, растянутая на локтях, и тапки в виде зайцев. Тапки были мягкие, розовые, с длинными ушами. Она надела их, и это было её маленьким бунтом против серо-белой эстетики пентхауса.

Миша позвал её через полчаса, держа в руках книгу.

— Почитаешь мне перед сном? — спросил он, и в его голосе не было просьбы — была констатация факта, будто они договаривались об этом ещё в прошлой жизни.

— Что читать? — спросила Катя, похлопывая по кровати.

— «Винни-Пуха», — сказал Миша. — Я люблю, когда Винни говорит: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро». Папа говорит, что так делать нельзя. А я считаю, что Винни просто весёлый.

— Винни мудрый, — согласилась Катя. — Просто его мудрость — в умении радоваться мелочам.

Она читала вслух, водя пальцем по строчкам. Миша слушал, иногда задавал странные вопросы, а потом вдруг затих и уснул, положив голову ей на колени.

Катя посмотрела на него — на длинные ресницы, на приоткрытый рот, на маленькую родинку над губой — и почувствовала, как сердце её сжимается. Такой маленький. Такой одинокий. Мать на Бали, отец вечно на работе, няни меняются, как перчатки. А он всего лишь хочет, чтобы кто-то был рядом. Чтобы читал ему книжки. Чтобы не боялся его странных вопросов.

Она укрыла его одеялом, неожиданно для себя самой, поцеловала в лоб, и вышла из детской.

На кухне горел свет. Лев сидел за столом, перед ним стоял бокал с чем-то тёмным — виски, наверное, — и ноутбук. Он листал какие-то документы, хмурился, иногда что-то печатал. Увидев Катю, он поднял голову.

— Уснул? — спросил он.

— Уснул. Сказал, что Винни-Пух — это про гедонизм, а Пятачок — про тревожное расстройство.

Лев усмехнулся. Усмешка у него была кривоватая, неловкая — видно, что он не привык улыбаться просто так, без повода.

— Он странный, — сказал Лев. — Миша. Он говорит, как маленький профессор. Я иногда не понимаю, откуда это в нём.

— От вас, наверное, — сказала Катя, садясь напротив. — Вы тоже говорите, как человек, который привык всё анализировать.

— Я бизнесмен, — сказал Лев, делая глоток. — Анализ — моя работа.

— А дома вы кто? — спросила Катя.

Вопрос повис в воздухе. Лев долго смотрел на неё — так, будто видел впервые. В свете кухонной лампы его лицо было мягче, чем при дневном свете, — тени под глазами казались глубже, морщинки вокруг губ — заметнее. Он выглядел уставшим. И красивым. Очень красивым. Но Катя запретила себе это замечать.

— Дома я тот, кто пытается не провалить отцовство, — сказал он наконец.

— Нанимая тринадцать нянь подряд? — не удержалась Катя.

— А вы будете четырнадцатой, — сказал он, и в его голосе не было злости — только усталая ирония. — Но я надеюсь, что последней. Потому что Миша вас выбрал. А он редко ошибается.

— А вы? — спросила Катя.

— Я пока не решил.

— Честно, — кивнула Катя. — Ладно. Я пошла спать. Завтра начнётся моя первая смена.

— Катя, — окликнул он её, когда она уже была в дверях. — Спасибо. За Мишу. Сегодня. И в ресторане. Я тогда был... неправ.

Она обернулась.

— Вы были индюком, — сказала она. — Но, может быть, не безнадёжным.

Она не дождалась его ответа — поднялась к себе, упала на кровать, обняла Ваську, который уже облюбовал подушку, и закрыла глаза.

Внизу всё ещё горел свет. Лев сидел на кухне один и смотрел в окно на ночной город. А где-то внутри него, в том месте, которое он считал атрофированным, ворочалось что-то новое — смутное, тревожное, похожее на первую летнюю грозу.