Две недели после инцидента в «Лимончелло» Катя жила в состоянии «между».

Между общагой, из которой её должны были выселить со дня на день. Между родительским домом, куда она не хотела возвращаться. Между Риткиной съёмной квартирой с надувным матрасом. Между надеждой и отчаянием, которое подкрадывалось по ночам, когда не спится и кажется, что весь мир — это сплошная вакансия с пометкой «опыт работы от трёх лет», а у тебя только студенческий, кот Васька и кружка «Любимой бабушке».

— Кать, ну что ты как варёная? — Ритка в очередной раз застала её за перебиранием резюме. — Ты же филолог. Ты можешь работать где угодно. Корректором, редактором, копирайтером, учителем...

— Учителем в школу не берут без педагогического, — монотонно ответила Катя, намазывая на хлеб плавленый сырок, который был ужином, завтраком и обедом одновременно. — Корректором — нужны связи. Копирайтером — надо писать про «купить диван в Краснодаре за 24 часа», а я не могу, у меня язык сломается от такого текста.

— Ты привередливая, — вздохнула Ритка.

— Я с чувством собственного достоинства, — поправила Катя, дожёвывая хлеб.

Вкус плавленого сырка напоминал ей детство. Бабушка всегда покупала «Дружбу» и намазывала на чёрный хлеб толстым слоем, приговаривая: «Ешь, внучка, в сыре кальций, зубы будут крепкие». Зубы у Кати и правда были крепкие — белые, ровные, один к одному, — а вот нервы сдавали. Особенно после того, как она прочитала в новостях, что сеть ресторанов Горского открывает новое заведение в центре, и фотография Льва на церемонии разрезания ленточки была такой, что Катя случайно нажала на неё два раза, прежде чем сообразила, что делает.

— Ты просто злишься, что он красивый, — сказала тогда Ритка, заглядывая через плечо.

— Я злюсь, что он напыщенный индюк! — рявкнула Катя и закрыла вкладку.

Но внутри, где-то глубоко, шевельнулось нечто противное — сожаление? Досада? Или просто любопытство? Она не стала разбираться.

Тридцатое июня наступило внезапно, как всегда приходит конец — не тогда, когда ты готов, а когда заканчивается терпение вселенной.

— Соболева, вещи на выход! — комендантша тётя Зина стояла в дверях, похожая на памятник эпохи застоя. — Общага закрывается. Санитарная обработка. Тараканов травить будем.

— А я? — спросила Катя, сидя на чемодане. Васька сидел на подушке.

— А ты поедешь к мамке с папкой, как все нормальные люди, — отрезала тётя Зина. — Или вон, найди себе мужика богатого, чтобы крышу над головой дал.

— Спасибо за совет, — сухо сказала Катя, взяла чемодан одной рукой, потому что вторая была занята переноской с Васей, пакет с кружкой и вышла.

Двор был пуст. Дядя Витя, дворник, спал в кустах сирени — очередной запой. Солнце светило так, будто ничего не случилось. А случилось то, что Катя Соболева, филолог второго курса, осталась без жилья, без денег и с котом, которого нужно было кормить.

Она шла по улице, не разбирая дороги. Чемодан катился плохо — одно колесо заедало, и он всё время норовил повернуть налево. Васька в переноске орал, как сирена воздушной тревоги. Катя мечтала только об одном — найти скамейку, сесть и выплакаться.

Она дошла до перекрёстка. Загорелся зелёный. Она шагнула на пешеходный переход, но в последний момент отпрянула назад, потому что на встречку, визжа шинами, вылетел чёрный внедорожник. За ним — ещё одна машина. Кто-то громко сигналил.

Катя хотела выругаться, но вдруг заметила, что между этими двумя машинами, прямо на асфальте, стоит маленькая фигурка. Мальчик. Лет пяти. В джинсовых шортах, сандалиях и с рюкзаком за спиной в виде черепашки. Он стоял, раскрыв рот, глядя на несущуюся на него машину, и не двигался.

Катя не думала. Она бросила чемодан, который уехал в сторону, стукнувшись о бордюр, швырнула переноску с Васей на газон и рванула вперёд.

Она бежала, чувствуя, как ветер треплет её выбившиеся пряди, как гулко стучит сердце где-то в горле, как дорога под ногами становится скользкой от какой-то жижи — то ли нефть, то ли вода. Она успела. Она схватила мальчика поперёк живота, прижала к себе и, потеряв равновесие, откатилась на тротуар.

Колено ободралось о бордюр. Локоть заныл от удара. Левый бок, кажется, встретился с фонарным столбом — но мальчик был цел. Он дышал, моргал, смотрел на неё и не плакал.

— Ты... ты цел? — выдохнула Катя, садясь на корточки и ощупывая его голову, руки, плечи. — Голова цела? Шея? Позвоночник? Где болит?

Мальчик молчал. Он смотрел на неё огромными карими глазами — теми самыми, которые Катя уже видела две недели назад в ресторане «Лимончелло». Те же пайетки? Нет, сегодня пайеток не было, была только зелёная футболка с динозавром, который, кажется, тоже был в шоке.

— Ты, — сказал мальчик наконец. Голос у него был хриплый, но спокойный. — Ты та тётя, которая назвала папу индюком.

Катя поперхнулась воздухом.

— Ты сын того... Льва? — спросила она.

— Миша, — представился мальчик, протягивая руку для пожатия так серьёзно, что это выглядело смешно. — Миша Горский. А ты Катя. Папа потом искал тебя. Но не нашёл.

— Папа искал меня? — Катя почувствовала, как где-то в животе что-то ёкнуло. — Зачем?

— Не знаю, — Миша пожал плечами. — Наверное, хотел извиниться. Или нанять. Он говорил, что ты «интересный экземпляр». Только это нехорошо, да? Называть человека экземпляром.

Катя не успела ответить, потому что из внедорожника выскочил водитель — дядя Костя, лицо которого было похоже на карту боевых действий: морщины, шрамы и вечная озабоченность.

— Миша! — закричал он. — Ты как отсюда... ты зачем сбежал? Няня! — он обернулся и заорал в салон: — Стелла! Вы что, не уследили?!

Из машины вылезла девица. Катя сразу её невзлюбила — такие девицы бывают в дешёвых сериалах: длинные наращенные волосы, платье на размер меньше, чем нужно, и лицо, которое говорит: «Я не няня, я будущая миссис Горская». Девицу звали Стелла, она была астрологом-любителем и, как позже выяснилось, носила с собой карты Таро и верила, что Юпитер в пятом доме сулит ей скорое богатство.

— Мишенька! — заверещала Стелла. — Ты почему убежал? Я же сказала, мы идём за мороженым!

— Ты сказала, что хочешь познакомиться с папой, потому что у него «хорошая карма», — отрезал Миша. — А я не хочу быть твоим другом в этом.

Катя прыснула. Это прозвучало настолько по-взрослому, что она не удержалась. Стелла покраснела — даже сквозь тональный крем было видно.

— Как ты разговариваешь со взрослыми! — взвизгнула она. — Я пожалуюсь твоему отцу!

— Жалуйся, — равнодушно сказал Миша. — Ты всё равно не пройдёшь. Как и другие няни.

— Тринадцать? — переспросила Катя.

— Няни, — пояснил Миша, вздыхая, как старик, уставший от суеты мира. — Они все хотят не меня нянчить, а папу. Ты первая, кто назвал его индюком. И ещё ты меня спасла. Два раза. — он посмотрел на неё снизу вверх и добавил: — Ты теперь наша. Папа так решил.

— Я не могу быть вашей, — мягко сказала Катя, выпрямляясь и охая от боли в боку. — У меня кот, чемодан и нет жилья. Я сейчас сама не своя.

— Это как раз хорошо, — серьёзно ответил Миша. — У нас тоже нет нормальной няни. И папа постоянно злой. А ты злая, но добрая. Я вижу.

Катя хотела что-то ответить, но не успела. Потому что с визгом тормозов подъехала ещё одна машина — чёрный Maserati Quattroporte, такой низкий и длинный, что казалось, он стелится по асфальту, как змея.

Дверь распахнулась.

Лев Горский вышел на тротуар так, будто выходил не из машины, а из собственной рекламной кампании — неторопливо, с чувством собственного достоинства, которое было у него в крови. Но сегодня достоинство слегка потрепало: галстук съехал набок, рубашка была расстёгнута на две пуговицы, волосы взлохмачены, а в серых глазах — паника. Настоящая, мужская, отцовская паника, которую он пытался скрыть за маской ледяного спокойствия.

— Миша, — сказал он. Только одно слово, но в нём было всё: и страх, и облегчение, и злость, и любовь.

— Папа, — ответил Миша. — Это Катя. Она меня снова спасла. Теперь она точно будет нашей няней.

Лев перевёл взгляд на Катю. И замер.

Она стояла перед ним — растрёпанная, с пыльным локтем, из которого сочилась кровь, с джинсами, разорванными на колене, с огромной ссадиной на ноге. Волосы, которые ещё утром были аккуратно собраны в пучок, рассыпались по плечам и были похожи на спелую пшеницу после града. Щёки горели — то ли от бега, то ли от смущения. А глаза — изумрудные, глубокие — смотрели на него с вызовом, который Лев уже видел две недели назад.

— Вы, — сказал он. Голос его сел. Он кашлянул. — Опять вы.

— Я, — ответила Катя, чувствуя, как земля уходит из-под ног — то ли от усталости, то ли от того, как он смотрел на неё. — Вашего сына надо регистрировать в МЧС как чрезвычайную ситуацию.

Лев не улыбнулся. Он подошёл ближе, наклонился, взял её за руку и повернул ладонью вверх. Осмотрел. Катя замерла. Его пальцы были тёплыми и сухими, и это прикосновение почему-то обожгло её до самого сердца.

— Нужно обработать, — сказал он, отпуская руку. — И ногу. И бок. Вы ударились?

— Фонарный столб, — призналась Катя. — Я не рассчитала траекторию.

Лев кивнул, словно для него было совершенно нормально, что няня его сына обсуждает траекторию падения. Потом он посмотрел на чемодан, который валялся в двух метрах, открывшись и вывалив на асфальт кружку «Любимой бабушке» и пару носков. Потом — на переноску с Васей, который орал так, будто его резали.

— Кот, — констатировал Лев.

— Васька, — поправила Катя. — Он мой. На передержке. Я его не брошу.

— Я и не предлагал бросать, — сухо сказал Лев. Затем повернулся к Стелле, которая стояла с открытым ртом и переводила взгляд с Кати на Льва, обратно и снова на Катю. — Стелла, вы уволены.

— Но я только начала! — взвизгнула та.

— Вы упустили ребёнка на проезжей части, — сказал Лев тоном, не терпящим возражений. — Я заплачу вам за две недели. До свидания.

Стелла попыталась что-то возразить, но Лев уже потерял к ней интерес. Он снова повернулся к Кате.

— У вас есть жильё? — спросил он, хотя, кажется, уже знал ответ.

— У меня был чемодан и кот, — ответила Катя, обводя рукой эпицентр хаоса. — Теперь у меня есть ещё ссадина и чувство глубокого несоответствия реальности.

— Вы можете жить у меня, — сказал Лев, и в его голосе не было вопроса. — Комната для персонала. Отдельный санузел. Питание за счёт дома. Зарплата — в два раза выше рыночной. Ваши обязанности — Миша. Он сейчас не ходит в садик.

— Почему? — спросила Катя, хотя догадывалась.

— Потому что его отовсюду выгоняли, — признал Лев. — Последний раз — после того, как он накормил воспитательницу пластилиновыми червями и сказал, что это «диетическая альтернатива мясу». Воспитательница уволилась.

Катя закрыла глаза. Открыла. Миша стоял рядом, держал её за руку и смотрел на отца с таким выражением, будто говорил: «Ну что, пап, я молодец?»

— У меня нет педагогического образования, — сказала Катя, делая последнюю попытку сохранить благоразумие.

— У меня его тоже нет, — сказал Лев. — А я воспитываю его пять лет. Всё равно никто не знает, как правильно.

— Это слабый аргумент.

— А вот это, — Лев указал на Мишу, — сильный. Он вас хочет. Я вас... — он запнулся, подбирая слово, — ценю. Вы его спасли дважды. Этого достаточно.

Катя посмотрела на Мишу. Миша посмотрел на неё.

— Будешь моей няней? — спросил он серьёзно.

— Буду, — сказала Катя и удивилась собственному голосу — твёрдому, спокойному, не допускающему сомнений.

— А кот? — спросил Миша.

— Кот — комплектом.

— Замечательно. — Миша кивнул с удовлетворением и, развернувшись, зашагал к Maserati, как генерал, завершивший успешные переговоры.

Лев протянул Кате руку. Она пожала её — на секунду, не дольше, чем нужно для приличия. Но и за эту секунду успела заметить, что у него на запястье тонкий шрам, похожий на молнию, и что он пахнет деревом и дымом — так пахнут дорогие мужские парфюмы, смешанные с чем-то своим, личным.

— Добро пожаловать в хаос, — сказал Лев и открыл перед ней дверцу машины.

Васька в переноске заорал с новой силой. Чемодан догрузили в багажник. А Катя села на заднее сиденье, рядом с Мишей, который тут же прижался к ней плечом, и почувствовала, как что-то тяжёлое и тёплое опускается ей на сердце — не страх, не сожаление, а странное, незнакомое чувство, похожее на... возвращение домой.

Даже если домом оказался пентхаус ресторанного магната, которого две недели назад она назвала индюком.