Допрос начался на кухне.

Полковник усадил Льва на самый неудобный, со сломанной ножкой табурет, поставил перед ним стакан мутного самогона и сказал:

— Пей.

— Я за рулём, — сказал Лев.

— Молодец, — кивнул полковник. — Уважаю. Не пьёшь — значит, думаешь. С этого и начнём.

Мишу отправили в комнату смотреть мультики — «разведчика, блин, вырастили». Ваську выпустили, и он тут же ушёл исследовать дом, проигнорировав всё великое противостояние.

Катя сидела в углу, за столом, и сжимала кружку с чаем так, что костяшки побелели. Мать хлопотала у печи, делая вид, что не слушает, но на самом деле ловила каждое слово.

— Значит, так, — полковник положил руки на стол. — Ты, Лев, представь, что я — это комиссия. Призывная. И ты хочешь получить допуск к моей дочери. Расскажи, что ты можешь предложить.

— Своё сердце, — осторожно сказал Лев.

— Сердце не прокормишь, — отрезал полковник. — Сердце — это не валюта. Что ещё?

— Дом. Стабильность. Любовь. Я не бедный человек, Владимир Петрович, вы знаете.

— Я знаю, что ты богатый, — полковник прищурился. — А ещё я знаю, что богатые часто меняют женщин, как перчатки. Моя дочь — не перчатка. Она — человек. С характером. С мнением. С тараканами, которых ты ещё не видел.

— Я видел её тараканов, — сказал Лев, и Катя вздрогнула. — Она плачет над фильмами, где умирают герои. Она боится, что её не любят из-за веса. Она переживает, что недостаточно хороша для меня. Хотя на самом деле — это я недостаточно хорош для неё.

Полковник молчал. Гладил усы.

— А сын? — спросил он. — Твой Миша. Как Катя с ним?

— Она его спасла. Два раза. Она для него — больше, чем няня. Она для него — мать. Та, которой у него никогда не было.

— А бывшая жена? Мать Миши? Она не будет мешать?

— Будет, — честно признался Лев. — У нас суд. Она хочет забрать Мишу. Но я не отдам. И Катя поможет. Она уже помогает.

— Ты втянул мою дочь в судебную тяжбу? — полковник повысил голос.

— Она втянулась сама, — сказал Лев. — Потому что она не умеет оставаться в стороне, когда кому-то плохо. Это её природа. И я это люблю.

Слово «люблю» повисло в воздухе. Катя замерла. Мать перестала мешать тесто. Даже Васька выглянул из-за угла.

— Ты любишь её? — спросил полковник.

— Да, — сказал Лев.

И посмотрел на Катю. Прямо. Открыто. Без тени сомнения.

Катя почувствовала, как пол под её ногами качнулся. Она ждала этого слова — ночью, в поезде, в долгих разговорах с собой. Но когда оно прозвучало — громко, на весь дом, перед её отцом, — оно оглушило её, как удар колокола.

— А она тебя? — спросил полковник.

— Спросите у неё, — сказал Лев.

Все посмотрели на Катю. Она покраснела до корней волос.

— Я... — начала она и запнулась.

— Дочь, — сказал полковник. — Отвечай по уставу. Любишь или так, нянька понарошку?

— Люблю, — выдохнула Катя. — Люблю, дурака. Хотя он индюк.

— Индюк — это комплимент, — вставил Лев. — Она меня так называет, когда любит.

— Я называю тебя так, когда ты ведёшь себя как самовлюблённый баран, — парировала Катя.

— Дети, не ссорьтесь, — сказала мать, вытирая руки о фартук. — Владимир, отстань от человека. Видишь, он приехал за восемь часов, с ребёнком... Значит, серьёзно.

— Ага, — буркнул полковник. — Серьёзно. Ну, давай, Лев, докажи. Завтра в семь утра — пробежка. Пять километров по пересечённой местности. Потом — зарядка, потом — разборка и сборка автомата. Можешь?

— Я в армии не служил, — честно сказал Лев.

— А я тебя и не в армию принимаю. Я тебя в зятья принимаю. Покажи, на что ты способен.

Катя открыла рот, чтобы возмутиться, но Лев её опередил.

— Хорошо, — сказал он. — В семь. Но вы обещайте, что если я сдам — вы дадите согласие.

— А если не сдашь? — спросил полковник.

— Значит, буду сдавать ещё, — сказал Лев. — У меня бизнес. Я привык добиваться своего.

Полковник усмехнулся. Впервые за всё утро.

— Ладно, — сказал он. — Посмотрим. А сейчас — завтракать. Валентина, накрывай на стол. У нас гость.