Городок, где жили родители Кати, назывался Зареченск. Это была дыра, каких много на карте России: один светофор, два магазина, три улицы и воинская часть, которая кормила весь посёлок. Дома здесь были деревянные, с палисадниками, в которых росли астры и почему-то всегда укроп. Собаки бегали без поводков. Дети гоняли на великах до темноты. Воздух пах печным дымом, яблоками и свободой — той свободой, которая бывает только в маленьких городах, где все знают всех.

Катя сошла с поезда в полседьмого утра. Зареченск встретил её туманом, петушиным криком и запахом жареных пирожков с вокзального ларька.

На перроне стоял её отец.

Владимир Петрович Соболев, полковник в отставке, был мужчиной под семьдесят, но выглядел лет на пятьдесят — сухой, поджарый, с выправкой, которая не прошла даже через двадцать лет гражданской жизни. Короткая седая стрижка, острый взгляд серых глаз, усы, которые он носил ещё с Афганистана, и руки, покрытые татуировками — «память» и «боль», как он сам говорил, но не объяснял.

— Здравия желаю, товарищ дочь, — сказал полковник, беря у неё чемодан.

— Здравствуй, папа, — Катя чмокнула его в щёку. — Ты чего бриться перестал?

— Экономия ресурсов, — буркнул полковник. — Мать сказала, что на лето отпуск, можно расслабиться. Расслабился.

Мать, Валентина Петровна, ждала дома. Она была полной противоположностью мужу — мягкая, круглая, с вечно встревоженным лицом и руками, которые постоянно что-то делали: вязали, мыли, месили тесто, гладили.

— Катюша! — закричала она, едва дочь переступила порог. — Похудела! Бледная! Недосыпаешь! Некормленая!

— Мам, я набрала три килограмма, — сказала Катя, обнимая её.

— Набрала? Значит, хорошо кормят! Где ты работала? Рита сказала — в библиотеке?

Катя вздохнула. Она готовилась к этому разговору всю дорогу, но правда была сложнее, чем она думала.

— Мам, пап, садитесь, — сказала она, ставя переноску с Васей на пол. — Мне нужно вам кое-что рассказать.

* * *

Часа полтора она выкладывала им всё — про ресторан, про Мишу, про Льва, про нянь, про суд. Рассказывала с подробностями, не скрывая ни слёз, ни смеха, ни того, что называла шефа «индюком», а потом полюбила его, хотя он — миллионер, властный, сложный, но, кажется, хороший.

Мать слушала, прижимая руки к груди, и ахала. Отец слушал молча, гладя усы, и его лицо становилось всё более каменным.

— Значит, ты всё лето жила в доме у мужика, — подвёл он итог, когда Катя закончила. — Без брака. Без обязательств. На положении прислуги.

— Я была няней, — возразила Катя. — Это работа.

— А что теперь? — полковник прищурился. — Теперь ты в него влюбилась, а он? Он сделал тебе предложение? Он назвал тебя своей невестой?

— Нет, но...

— Но ничего, — отрезал полковник. — Я не вырастил дочь для того, чтобы она была временной бабой при богатеньком Буратино. Если он серьёзен — пусть приедет. Скажет мне в глаза. А нет — так и забудь. Найдём тебе нормального парня, лейтенанта из части. Надёжного. Без амбиций.

— Папа! — Катя вскочила. — Ты его даже не видел!

— И не хочу, — сказал полковник, вставая и направляясь к двери. — Мне такие зятья не нужны, которые детей бросают на нянек, а сами — в рестораны. Я из-за таких полмира прошагал. Увольте.

Дверь хлопнула. Катя осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Мать обняла её.

— Он отойдёт, — прошептала Валентина Петровна. — Он просто переживает. Ты же его единственная дочь. Он думал, что ты выйдешь замуж за военного, будешь жить здесь, родишь внуков.

— Я не хочу здесь жить, — сказала Катя. — Я хочу... я хочу быть там. С ними. Даже если папа не понимает.

— А ты сама понимаешь? — спросила мать.

И Катя поняла, что не знает ответа.