Суд тянулся. Карина подавала ходатайства, меняла адвокатов, требовала психологическую экспертизу, потом отказывалась от неё, потом снова требовала. Лев готовил документы, собирал справки, доказывал, что он — хороший отец. Катя была его тихим тылом: она кормила, успокаивала, гладила рубашки и разговаривала с Мишей так, чтобы он не чувствовал себя виноватым.

Но время шло. Август подходил к концу. Общежитие, где Катя училась, открывалось первого сентября, но до этого ей нужно было вернуться к родителям — хотя бы на неделю, чтобы забрать вещи, увидеть маму и, главное, объяснить отцу, почему она всё лето жила в доме ресторанного магната, не позвонив ни разу.

— Ты не говорила родителям? — удивился Лев, когда Катя сказала, что ей нужно уехать.

— Не говорила, — призналась Катя, сворачивая свои немногочисленные вещи в чемодан. — Папа думает, что я живу у Ритки и работаю в библиотеке. А мама... мама обрадуется, что у меня есть «постоянный мужчина». Только она представит меня замужем, с тремя детьми и козой в придачу. Я не готова к этому разговору.

— А я готов, — сказал Лев.

— Ты не в том положении, чтобы быть готовым, — усмехнулась Катя. — У тебя суд, Карина, Миша, рестораны. А у меня — папа-полковник, который проверяет женихов на прочность по полной программе. Я не хочу тебя подставлять.

— Ты не подставляешь, — Лев подошёл к ней, взял её руки в свои. — Ты спасаешь. Но если тебе нужно время — бери. Мы подождём.

— Мы? — Катя подняла бровь.

— Мы с Мишей, — поправился Лев. Но Катя видела, что он имел в виду другое.

* * *

В последний вечер перед отъездом Миша устроил истерику. Не громкую, не с битьём посуды — тихую, злую, с мокрыми глазами и сжатыми кулаками.

— Ты не вернёшься, — сказал он Кате. — Все не возвращаются. Сначала мама уехала, потом няни, потом ты.

— Я вернусь, — сказала Катя, обнимая его. — Через неделю. Я привезу тебе гостинцев. У моего папы есть знаменитый рецепт — «полковничьи котлеты». Я научусь их готовить, и мы будем есть их вместе.

— А если мама выиграет суд, пока тебя нет? — прошептал Миша.

— Не выиграет, — сказала Катя. — Потому что папа сильный. А ты ещё сильнее. Вы справитесь.

— А ты?

— А я буду скучать, — честно призналась Катя. — По тебе. По Ваське. Даже по твоему папе, который иногда ведёт себя как индюк.

— Он не индюк, — серьёзно сказал Миша. — Он просто боится.

— Чего?

— Что ты его разлюбишь, — сказал Миша.

Катя не нашла, что ответить. Она просто поцеловала его в макушку и вышла из комнаты.

Лев ждал в прихожей. Он держал переноску с Васей, чемодан и пакет с едой — дорога дальняя, восемь часов на поезде.

— Напиши, когда доедешь, — сказал он.

— Напишу, — пообещала Катя.

— И не забудь, что ты здесь нужна.

— Не забуду, — кивнула Катя.

— И...

Он замолчал. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, как мальчишка, который хочет сказать что-то важное, но не находит слов.

— Что? — спросила Катя.

— Ничего, — сказал Лев. — Потом.

Он открыл дверь, проводил её до лифта. А когда двери закрылись, прислонился лбом к стене и простонал:

— Дурак, дурак, дурак.

Потому что хотел сказать: «Я люблю тебя». И не сказал.

* * *

Поезд отходил в девять вечера. Катя сидела у окна, смотрела на проплывающие огни города и плакала. Не над мелодрамой, не над книжкой — над собой, над своей глупостью, над тем, что оставляет двух мужчин — большого и маленького, — которые, кажется, стали её семьёй. А у неё не хватило смелости остаться.

Васька в переноске вздохнул и лизнул её в палец.

— Знаю, — сказала Катя. — Я тоже себя не понимаю.