ДЖУЛИЯ

Я была влюблена в Луку Моретти с шестнадцати лет. Весь последний месяц лета я наблюдала за ним, подмечая каждую деталь, пока не пришло время возвращаться в школу. То, как он пил чёрный кофе, шрам на левой руке, о котором он никогда не рассказывал. Я запоминала его, как книгу, которую больше никогда не прочту, сохраняя в памяти каждую деталь на весь семестр.

А потом я уехала и убедила себя, что это просто влюблённость. Влюблённость, которая должна была угаснуть со временем и расстоянием.

Но она не угасла.

Наоборот, стало только хуже. Я пыталась его забыть, но по ночам в своей комнате в общежитии представляла, каково было бы, если бы он прикоснулся ко мне. Если бы он меня поцеловал.

Если бы он стал моим первым.

Я знала, что это невозможно. Я знала, что даже если бы он что-то ко мне испытывал, чего, скорее всего, не было, Ромео никогда бы этого не позволил. Мой отец никогда бы этого не позволил. В нашей семье есть правила, границы, линии, которые нельзя пересекать. Лука — правая рука Ромео, его самый верный друг. А я всегда была дочерью, которую готовили к выгодному браку.

Но в моих фантазиях всё это не имело значения. В моих фантазиях у нас могло бы что-то получиться, может, не навсегда, но что-то. Страстный роман до того, как меня выдадут замуж. Был бы человек, которого выбрала я, потому что хотела его, а не потому, что у него были нужные связи или фамилия.

В последний год в школе-пансионе я больше думала о Луке, чем об учёбе. Я гадала, будет ли он всё ещё свободен, когда я вернусь домой. Думала, вспоминает ли он обо мне. Год назад я вернулась домой с головой, полной фантазий, которые, как я понимала, были опасны, но не могла от них избавиться.

А потом я снова увидела его, и всё пошло наперекосяк.

На следующее утро после званого ужина я проснулась в отчаянном желании поговорить с ним. Лука, которого я видела вчера вечером, тот, кто едва взглянул на меня и ушёл посреди ужина, как будто не мог больше находиться в одном помещении со мной, совсем не тот Лука, которого я помню. Что-то изменилось, и мне нужно понять, что именно. Может быть, если я просто поговорю с ним, напомню ему, какими мы были друг для друга до всего этого... что-то изменится. Конечно, это не то, чего я хочу, но мне уже не будет так странно.

Я нахожу его в одной из террас, он стоит у окна, засунув руки в карманы. На нём тёмный костюм, и когда он оборачивается на звук открывающейся двери, его лицо остаётся невозмутимым. Профессиональным и отстранённым. Как будто я ему чужая.

— Мне нужно узнать твоё мнение кое о чём, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринуждённо... как ни в чём не бывало. Как будто моё сердце не колотится у меня в груди.

Его выражение лица не меняется.

— О чём?

Я показываю чехол с одеждой, который держу в руках.

— Сегодня ещё один званый ужин. Отец хочет, чтобы я произвела хорошее впечатление, а я не могу выбрать между двумя платьями.

Это неубедительное оправдание, и мы оба это понимаем. Но я в отчаянии, а в отчаянии люди совершают глупости.

— Я уверен, что бы ты ни выбрала, всё будет хорошо, — говорит Лука ровным голосом.

— Но я все равно хотела бы узнать твоё мнение. — Я подхожу ближе и расстёгиваю чехол, под которым оказывается тёмно-бордовое платье. — Это более консервативное. Элегантное. Такое, наверное, понравилось бы Марко.

Челюсть Луки почти незаметно сжимается.

— Тогда надень его.

— Или... — Я достаю второе платье — тёмно-синее, с более глубоким вырезом. — Это. Оно немного смелее, но, думаю, оно больше подходит мне.

Я внимательно вглядываюсь в его лицо, пытаясь найти хоть какие-то признаки того человека, которого я помню. Того, кто дразнил меня, кто высказывал мне своё честное мнение, даже когда я не хотела его слышать. Но этот Лука просто смотрит на платья с отстранённым выражением лица, как будто не может понять, почему я спрашиваю его о чём-то подобном.

— Надевай то, что тебе больше нравится, — говорит он наконец. — Это не имеет значения.

Эти слова ранят сильнее, чем следовало бы. Это не имеет значения. Я не имею значения. Ему всё равно, что на мне надето и для кого я это надеваю.

Даже если это другой мужчина.

— Верно, — говорю я тише, чем хотела. — Конечно.

Я собираюсь уйти, но что-то заставляет меня обернуться. Какая-то упрямая часть меня отказывается принимать эту дистанцию между нами.

— Лука, — тихо говорю я. — Я сделала что-то не так?

Его глаза, наконец, встречаются с моими, и всего на секунду я замечаю, как в их глубине вспыхивает что-то, похожее на боль. Но потом это исчезает, сменяясь осторожной пустотой.

— Нет, — говорит он. — Ты не сделала ничего плохого.

— Тогда почему ты не смотришь на меня?

Вопрос повис в воздухе между нами, слишком откровенный, слишком уязвимый. Я должна взять свои слова обратно. Я должна отшутиться и уйти, пока не опозорилась ещё больше.

Но я не могу. Мне нужно знать.

— Я смотрю на тебя прямо сейчас. — Голос Луки звучит так сдержанно, что у меня сжимается сердце.

— Нет, не смотришь. Ты смотришь на меня, но по-настоящему не смотрел с тех пор, как я вернулась домой.

Что-то меняется в его выражении лица, в его невозмутимости появляется трещина. Его руки сжимаются в кулаки, и я вижу, как напрягается его горло, когда он сглатывает.

— Джулия...

— Забудь, — перебиваю я, внезапно не в силах вынести то оправдание, которое он собирается мне дать. — Не надо было спрашивать.

Я ухожу, прежде чем он успевает ответить, прежде чем из моих глаз польются слёзы, и я ещё больше унижу себя.

* * *

Ужин с Марко и моей семьёй проходит именно так ужасно, как я и ожидала. Луки сегодня нет. Здесь только я, мой отец, Ромео, Саванна и Марко. Саванна выглядит совершенно безучастной, но молчит. Я уверена, что Ромео сказал ей, что всё так и есть, и не стоит злить моего отца, выдавая свои мысли по этому поводу. Они всё ещё на тонком льду, и я не могу упрекать их за осторожность, даже если из-за этого отец ещё сильнее давит на меня.

Марко два часа рассказывал о своей недвижимости, инвестициях и планах по расширению. Он задаёт мне дежурные вопросы об образовании и интересах, но на самом деле не слушает ответы. Он уже решил, кто я и чем я для него буду — трофеем. Благовоспитанной женой, которая будет хорошо смотреться рядом с ним и родит ему законных наследников.

Я улыбаюсь, киваю и говорю всё, что нужно, но всё это время думаю о лице Луки, когда я спросила его, почему он не смотрит на меня. О том, как напряглась его челюсть. То, как его руки сжались в кулаки.

Но, может быть, я просто вижу то, что хочу видеть. Может быть, ему действительно всё равно, а я просто жалкая, раз надеюсь на обратное.

На следующий день я снова пытаюсь это сделать, хотя и понимаю, что это глупо. Мне следовало бы думать о том, кого я попытаюсь убедить отца выбрать из множества претендентов и кто сделает меня наименее несчастной, а не о том, как проникнуть в ту маленькую трещинку, которую я заметила в поведении Луки, и выяснить, что здесь происходит. Но я не могу себя остановить, это какое-то наваждение, которое я не могу контролировать.

Я брожу по дому, пока не нахожу его. Сегодня я надела красивое шёлковое платье и духи с ароматом лимонного бергамота привезённые из Парижа, которые, надеюсь, ему понравятся. Может быть, он даже спросит меня о них. Когда я наконец вижу, как он идёт ко мне по коридору, моё сердце слегка замирает.

— Лука. — Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему, когда он подходит ко мне, и мы идём рядом. — Можно тебя кое о чём спросить?

Он почти незаметно напрягается.

— О чём?

— Ромео упомянул, что ты занимаешься приобретением новых территорий. Мне стало любопытно, как у тебя идут дела. Ты помогаешь с коммерческой стороной или просто создаёшь угрозу, пока Ромео и мой отец занимаются этим?

Это не совсем ложь. Мне действительно интересно, как идут дела, хотя отец ясно дал понять, что это не моё дело. Но по большей части я просто хочу найти повод поговорить с ним. Чтобы быть рядом с ним.

— Это не совсем уместный разговор, — говорит Лука, не сводя глаз с какой-то точки впереди нас.

— Я спрашиваю, потому что мне интересно.

— Твой отец не хотел бы, чтобы я обсуждал с тобой дела.

— Моего отца здесь нет.

Наконец он поднимает на меня глаза. В тусклом свете коридора его глаза кажутся тёмными, и я вижу, как на мгновение напрягается его челюсть, а взгляд на секунду встречается с моим.

Но потом он отворачивается, и момент упущен.

— У меня дела, — говорит он и, не сказав больше ни слова, проходит мимо меня.

Я стою в пустом коридоре, чувствуя себя так, будто меня ударили по лицу. Это не тот Лука, которого я помню. Тот Лука, которого я помню, ответил бы на мои вопросы, обращался бы со мной так, словно у меня есть мозги, а не просто красивое личико. Он бы поговорил со мной. Этот Лука обращается со мной так, словно я сделана из стекла. Как будто, если он подойдёт слишком близко, я разобьюсь вдребезги.

Или, может быть, он разобьётся вдребезги. Я не понимаю, что изменилось. Я не понимаю, почему он воздвиг между нами эти стены, почему ему невыносимо находиться со мной в одной комнате. Неужели он ненавидит меня за то, что я по какой-то причине подчиняюсь воле отца? Неужели он считает меня хуже, потому что я не такая смелая, как Ромео, и не могу настоять на своём?

На следующий день я нахожу Луку в библиотеке. Он сидит в одном из кожаных кресел и что-то читает на планшете. Поздний послеполуденный свет льётся из окон, освещая его тёмные волосы, и какое-то время я просто стою и смотрю на него, запоминая его таким, каким он был прошлым летом.

— Мне нужен твой совет, — говорю я, и он поднимает на меня взгляд с тем самым нарочито нейтральным выражением, которое становится до боли знакомым.

— По поводу чего?

— Энцо. — Я подхожу ближе и сажусь на подлокотник кресла напротив него. — Мне с ним неуютно. То, как он на меня смотрит, что он говорит. Но мой отец, похоже, считает, что он вполне подходящий вариант, и я не знаю, как... с этим справиться.

Это самая откровенная моя речь с тех пор, как я вернулась домой, самая уязвимая. Но, может быть, это пробьёт его броню. И на долю секунды в глазах Луки вспыхивает что-то свирепое. Что-то защитное и почти жестокое. Но потом это проходит, и на смену приходит прежняя профессиональная отстранённость.

— Скажи отцу, что ты чувствуешь, — говорит он. — Если Энцо тебя раздражает, Данте должен знать.

— А если ему всё равно? Если он считает, что я слишком чувствительная, слишком привередливая?

Лука сжимает челюсти.

— Тогда тебе придётся это терпеть. Как ты терпишь всё это.

Слова звучат резко, но за ними скрывается что-то похожее на гнев, хотя я не могу понять, на кого он направлен, на меня, на ситуацию или на него самого.

— Ты думаешь, я должна так поступить? — Тихо спрашиваю я. — Просто терпеть?

— Я думаю, ты должна делать то, чего от тебя ждут. — Его голос звучит ровно и бесстрастно. — Все мы так поступаем в этой жизни.

— Даже если это делает нас несчастными? — Я смотрю на него, пытаясь понять, найти хоть какие-то следы того человека, который смотрел на меня так, будто я что-то значу, будто моё счастье, это то, о чём стоит задуматься. Но он не смотрит мне в глаза. Он снова уткнулся в планшет, не удостоив меня ни словом.

— Хорошо, — говорю я, вставая. — Спасибо за совет.

Я ухожу, пока он не увидел, что на моих глазах вот-вот выступят слёзы. Я не хочу ставить себя в неловкое положение, спрашивая, почему он так жесток, почему обращается со мной так, будто я для него пустое место.

Ужин с Энцо ещё хуже, чем с Марко. Он сидит слишком близко, слишком часто касается моей руки и отпускает комментарии, балансирующие на грани между флиртом и чем-то более мрачным. И всё это время я думаю о словах Луки:

Терпи. Это то, что мы все делаем в этой жизни.

Неужели это всё, на что я способна? Выносливость? Выживание? Механически проживать жизнь, которую за меня решили, когда я была ещё слишком мала, чтобы иметь своё мнение?

Я смотрю через стол на отца, на его довольное лицо, пока он наблюдает, как Энцо «очаровывает» меня. Вот чего он хочет... чего он всегда хотел — дочь, которая делает то, что ей говорят, удачно выходит замуж и укрепляет положение семьи. Моё счастье не учитывается в уравнении.

И Лука... Лука ясно дал понять, что не станет моим спасением. Что бы я ни думала о том, что может произойти между нами, на что бы ни надеялась, этого не случится.

Я в этом одна.

К концу первой недели ситуация прояснилась настолько, что я уже не могу её отрицать.

Алессандро, Марко и Энцо явно лидируют. Мой отец дал это понять, сделав ряд всё более откровенных замечаний об их достоинствах. Алессандро — его любимец: добрый, уважительный, из хорошей семьи. У Марко есть деньги и связи. У Энцо есть амбиции и готовность сделать всё возможное, чтобы подняться по карьерной лестнице. Любой из них был бы приемлемым кандидатом, и ни к одному из них я не испытываю ничего, кроме смирения.

А Лука... Лука в совершенстве овладел искусством избегать меня. Он всегда занят, когда я пытаюсь с ним поговорить, всегда куда-то спешит. Когда мы оказываемся в одной комнате, он садится как можно дальше от меня. Он смотрит на меня, только когда это совершенно необходимо, и когда он это делает, его лицо такое непроницаемое, что у меня щемит в груди.

Я не понимаю, что я сделала не так. Я не понимаю, почему он так сильно изменился. Но я начинаю смиряться с тем, что никогда этого не пойму. Что бы там ни было между нами, даже если это была просто дружба, теперь этого нет.