ЛУКА

РАНЕЕ В ЭТОТ ЖЕ ДЕНЬ:

Особняк Сирес часто кажется мне более уютным, чем моя собственная квартира.

Я бывал здесь тысячу раз, а может, и больше. Я знаю, какие половицы скрипят, какие двери заедают. Я знаю, как ведёт себя дом, когда что-то идёт не так, — это напряжение, которое повисает в воздухе и предшествует насилию.

Сегодняшнее напряжение другое — оно не такое явное, но почему-то более опасное.

Я уже несколько часов слоняюсь без дела в ожидании Ромео. Сейчас я скучаю, прислонившись к дверному проёму в столовую, и наблюдаю, как персонал накрывает на стол с точностью, которая объясняется страхом разочаровать Данте Сиресу. Хрустальные бокалы отражают свет люстры. Серебро сверкает на фоне белых льняных скатертей. Всё идеально отполировано до блеска, как и должно быть.

Как и дочь, которую они сегодня выставляют напоказ.

Я не должен о ней думать. Весь последний год, с тех пор как она вернулась из школы-интерната, я не думал о ней, и у меня это чертовски хорошо получалось. По крайней мере, я научился притворяться.

Проблема в том, что Джулия Сирес уже не та, какой я её помню.

Она уже не тот неуклюжий подросток, который летом ходил за нами с Ромео по пятам, задавал слишком много вопросов и мешал нам. Она уже не та девочка с ободранными коленками, растрёпанными волосами и книгой в руках.

Я помню последнее лето перед тем, как она уехала в школу-интернат. Ей было шестнадцать, все эти нескладные конечности и слишком большие глаза, она ходила за нами по пятам, как щенок. Я трепал её по волосам, а она со смехом отмахивалась. Она спрашивала меня о работе с Ромео, а я отшучивался, потому что она была слишком мала, чтобы знать правду о том, чем мы занимались. Слишком невинна.

Она смотрела на меня так, будто я был грёбаной луной, и я старался, очень старался, держаться на расстоянии. Быть старшим братом, не более того.

А теперь ей девятнадцать. Она женщина. И она так чертовски красива, что у меня ком в горле от одного её присутствия в доме. А мне придётся провести с ней весь вечер на званом ужине. Мне нужно немного прийти в себя, прежде чем я смогу на неё посмотреть.

Я выхожу на улицу, стараясь не думать о ней. Когда я возвращаюсь в дом, как раз перед началом вечеринки, я слышу, как она с Ромео разговаривают в гостиной.

Чёрт. Я должен был найти Ромео до всего этого, но она с ним. Я надеялся, что мне ещё не придётся с ней встречаться. На самом деле какая-то часть меня вообще не хочет видеть её сегодня вечером, такую красивую, взрослую, за которой ухаживают другие мужчины.

Я вхожу в гостиную и на мгновение забываю, как дышать.

На ней изумрудно-зелёное платье, которое струится по изгибам её тела, как вода. Вырез и декольте, вероятно, должны были быть стильными, но при этом скромными, но от одного её вида мой член дёргается и набухает, а брюки становятся невыносимо тесными. Я стискиваю зубы, пытаясь избавиться от полуэрекции, пока никто не заметил и пока не стало хуже, но это чертовски сложно.

Мне как-то удавалось ни разу не думать о Джулии Сирес, когда я дрочил. Я заставлял себя не представлять её, не думать о ней, когда мой член в руке, и уж точно не думать о ней, когда я кончаю. Но в этот момент, глядя на неё, я чувствую себя так, будто меня ударила грёбаная молния, и понимаю, что сегодня у меня ничего не выйдет.

Я думаю о том, чтобы сорвать с неё это платье и...

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я стискиваю зубы. Я на взводе и стою в полумраке, отчаянно желая войти и выйти, пока никто не заметил.

Это сестра Ромео. Младшая сестра Ромео. Того самого Ромео, который однажды сломал мужчине пальцы за то, что тот посмотрел на неё не так, как надо. Того самого Ромео, который готов разорвать любого, кто перейдёт ему дорогу, и не знает жалости ни к кому, кроме двух женщин в своей жизни... своей сестры и жены. Я знаю, что он уважает меня и считает своим другом, но я также знаю, что он чёртов социопат.

И Джулия не просто переход границы. С ней так далеко можно зайти, что с тем же успехом можно оказаться на другой грёбаной планете.

Я знаю, в чём её долг. Я тоже часть этого мира, и принадлежу ему всю свою жизнь. Я знаю, как всё устроено. Я знаю, что дочери — это валюта, браки — это сделки, а любовь — роскошь, которую такие, как она, не могут себе позволить. Ромео повезло, потому что он был наследником. У неё, увы, такой привилегии не будет.

Я знаю, где проходят границы.

Но потом она оборачивается и смотрит на меня, и у меня всё внутри сжимается от боли.

— Только что подъехала первая машина, — говорю я Ромео. Затем смотрю на неё и стараюсь, чтобы мой тон был максимально профессиональным и холодным. — Джулия.

— Лука. — В её голосе слышится лёгкая дрожь, и я это ненавижу. Я ненавижу, что с ней такое происходит. Видит бог, она бы никогда не выбрала меня, но я бы хотел, чтобы она могла выбрать кого-нибудь другого, и чтобы её не продали с аукциона тому, кто больше заплатит, только для того, чтобы её отец выглядел лучше.

— Я должна пойти поприветствовать наших гостей, — быстро говорит она, её каблучки стучат по дереву, когда она спешит мимо меня. Я улавливаю аромат её цветочных духов, когда она проходит мимо, и по моей спине снова пробегает жгучее желание, а мой член становится таким твёрдым, что причиняет боль.

Я медленно выдыхаю, пытаясь взять себя в руки. Мне нужно привести мысли в порядок. Мне нужно вспомнить, кто я, кто она и почему это может быть не более чем мимолётным влечением, которое рано или поздно пройдёт.

Я убивал людей, не испытывая и доли того, что чувствую, когда смотрю на неё, и это чертовски пугает меня.

Это единственное, что меня пугает.

* * *

Ужин оказался именно таким, как я и ожидал: тщательно срежиссированное представление, призванное продемонстрировать Джулию потенциальным женихам и создать иллюзию, что у неё есть право голоса в этом вопросе.

Но это не так. Мы все это знаем.

Даже мужчины, сидящие за столом и наблюдающие за ней с разной степенью заинтересованности и высокомерия, знают это.

Я сижу рядом с Ромео, через два места от Данте Сиресы, на почётном месте. Это напоминает мне о том, как много привилегий я получил в этой организации благодаря близости к Ромео и как легко они могут исчезнуть, если я облажаюсь, скажем… дав понять, что положил глаз на наследницу Сирес.

Марко Ферри первым по-настоящему вовлекает её в разговор. Он на двадцать лет старше Джулии, а то и больше. Он некрасив — у него слишком жёсткое лицо, слишком расчётливый взгляд, а залысины делают его ещё старше, чем он есть на самом деле. Но его состояние соперничает с состоянием Данте, а положение в организации делает его ценным союзником.

— Скажи мне, Джулия, — говорит Марко, аккуратно разрезая стейк, — что ты изучала в школе? Твой отец упоминал, что ты училась в одной из лучших школ, которые только можно купить за деньги.

— Конечно, у меня было всестороннее образование, но я старалась посещать как можно больше уроков литературы. — Её голос ровный, вежливый. Идеальная дочь.

Улыбка Марко не отражается в его глазах.

— Это радует. Так много молодых женщин сегодня не ценят прекрасные вещи. Они слишком заняты своими телефонами и социальными сетями, чтобы понимать настоящую красоту.

Он разговаривает с ней, как с ребёнком. Как будто её можно слепить так, как он хочет. Я вижу, как Джулия слегка сжимает вилку — единственный признак того, что его снисходительность её задевает.

— Думаю, каждое поколение находит красоту в чём-то своём, — осторожно говорит она. — Искусство развивается, как и всё остальное.

— Возможно. — Марко делает глоток вина, глядя на неё поверх бокала. — Но традиционные ценности тоже имеют право на существование. Чтобы понять своё место в мире. Твой отец отлично справился с воспитанием, научив тебя понимать долг и семейные обязательства.

От этих слов у меня сжимается челюсть. Он даже не притворяется, что не видит в ней человека. Для него она просто хорошо обученный актив, дочь, которая знает своё место.

— Сейчас у меня есть активы в трёх штатах, — продолжает Марко, переходя к рассказу о себе. — В основном это недвижимость, но я также занимаюсь грузоперевозками. Прибыль отличная, а с нужными связями, которые, конечно же, есть у твоей семьи, потенциал для роста весьма значительный.

Он продолжает в том же духе ещё несколько минут, перечисляя свою недвижимость, инвестиции и связи. Джулия кивает, изображая заинтересованность, но я вижу пустоту в её глазах. Ей это неинтересно, она не впечатлена. Она просто терпит.

Марко слегка наклоняется вперёд.

— Думаю, мы с тобой могли бы жить очень комфортно, Джулия. У меня есть дом в городе, ещё один в Хэмптоне, и я подумываю о покупке виллы в Тоскане. Ты ни в чём не будешь нуждаться.

Кроме мужа, который видит в ней не только трофей. Кроме страсти. Кроме возможности самой распоряжаться своей жизнью.

— Это очень щедро с твоей стороны, — говорит Джулия, но в её словах нет искренности.

Мои руки сжимаются в кулаки. Во мне живёт жестокость, та часть меня, которую Ромео превратил в оружие, и она беспокойно ворочается.

Энцо Галлари совсем другой. Он моложе, ему лет тридцать, и он красив той красотой, которая, вероятно, нравится большинству женщин. Он не сводит глаз с Джулии с тех пор, как пришёл, и следит за каждым её движением с такой жадностью, что у меня мурашки по коже.

— Итак, Джулия, — говорит Энцо, наклоняясь ближе, чем это необходимо, и понижая голос до более интимного тона. — Четыре года вдали от дома, приезжала только на лето и праздники. Должно быть, это был непростой опыт. Вся эта свобода, вдали от семейных обязательств.

Слово «свобода» повисает в воздухе, словно вызов. Как будто он точно знает, в какой клетке она жила, и проверяет, признает ли она это.

— Это было познавательно, — осторожно отвечает Джулия.

— Я в этом не сомневаюсь. — Энцо улыбается ещё шире, и мне хочется врезать ему по морде. — Красивая молодая женщина наедине с другими красивыми молодыми мужчинами. Полагаю, у тебя было немало... опыта.

Подтекст очевиден, и я вижу, как Джулия напрягается. Данте слегка прищуривается, но не вмешивается. Это проверка — посмотреть, как она держится, как реагирует на давление.

— Большую часть времени я посвятила учёбе, — холодно отвечает Джулия. — Программа была довольно насыщенной.

— Конечно, конечно. — Энцо кладёт руку ей на плечо, его пальцы скользят вниз, к запястью, — жест слишком знакомый. — Но ты ведь развлекалась? Ходила на вечеринки, знакомилась с интересными людьми?

Его большой палец выводит маленькие круги на её коже, и я вижу дискомфорт в её глазах, хотя она продолжает вежливо улыбаться. Она слегка отодвигается, пытаясь незаметно создать дистанцию, но Энцо не понимает намёка.

— Немного, — говорит она. — Но я серьёзно относилась к учёбе.

— Дисциплинированная женщина. Мне это нравится. — Голос Энцо становится тише, более интимным. — Я думаю, нам с тобой было бы очень хорошо вместе, Джулия. Ты красивая, умная, воспитанная — всё, что мужчина может желать в жене.

Его рука всё ещё лежит на её руке — собственническая и бесцеремонная. Как будто он уже решил, что она принадлежит ему, и это просто формальность.

В груди у меня всё сильнее разгорается ярость. Я хочу пересечь комнату и переломать ему все кости. Я хочу дать ему понять, что он не имеет права так к ней прикасаться, не имеет права смотреть на неё так, будто она уже его собственность. Но я не могу пошевелиться. Я могу только сидеть здесь и смотреть, сжимая кулаки так сильно, что белеют костяшки пальцев, потому что я не имею права ничего из этого говорить. Я не имею права на неё.

Ромео слегка подаётся вперёд, и, взглянув на него, я вижу, что он стиснул зубы. Энцо ему тоже не нравится. Хорошо. По крайней мере, я не единственный, кто хочет его убить.

Но тут в разговор вступает Алессандро Ферруччи, и ситуация становится ещё хуже.

— Я не согласен с оценкой Марко, — говорит Алессандро мягким, но твёрдым голосом. Он вёл себя тише остальных, больше наблюдал и слушал, чем говорил. — Не думаю, что Джулии нужно читать нотации о традиционных ценностях. Она явно понимает, что такое долг и семья, и заслуживает уважения.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на неё, и в его взгляде есть что-то такое, от чего у меня внутри всё сжимается. Это не грубая самоуверенность Энцо и не холодный расчёт Марко. Это что-то похуже.

Он смотрит на неё так, будто она ему небезразлична. Будто она ему не только как деловой партнёр и не только потому, что может для него сделать.

Я этому совершенно не верю.

В нём есть что-то слишком идеальное. Слишком очевидное для женщины, оказавшейся в такой ситуации. Как будто он создан для того, чтобы оттенять других мужчин, которые не стесняются в выражениях и хотят от неё только денег и тела.

Я вижу, как смягчается её лицо, как спадает напряжение в плечах. Она отвечает ему, ведёт себя иначе, чем с двумя другими.

И это меня убивает. Алессандро в этом хорош. Он даёт ей почувствовать, что её видят, слышат, ценят. Он всё делает правильно. А потом он протягивает руку и касается её руки — всего лишь лёгкое, нежное прикосновение, которое, вероятно, выглядит успокаивающе для всех остальных.

Для меня это похоже на клеймо.

В моей груди взрывается что-то тёмное и жестокое, горячее, злобное и совершенно иррациональное. Я сжимаю руки в кулаки, и мне приходится физически заставлять себя стоять на месте, чтобы не пересечь комнату и не переломать Алессандро все кости.

Сила моей реакции шокирует меня. Я убивал людей — больше, чем могу сосчитать, больше, чем, наверное, смог бы пережить. Я делал это эффективно и профессионально, без колебаний и угрызений совести. Насилие — это инструмент, который я использую, когда это необходимо, и не более того.

Но сейчас всё иначе. Это что-то первобытное, собственническое и настолько выходящее за рамки профессиональных отношений, что я сам себя не узнаю.

— Я бы с удовольствием сводил тебя на открытие галереи на следующей неделе, — говорит Алессандро, не убирая руки с её локтя. — В Метрополитен-музее открылась новая выставка, которая, думаю, тебе понравится. Мы могли бы провести там целый вечер: поужинать, сходить в галерею, а потом прогуляться по Центральному парку.

Он приглашает её на свидание. При всех. Публично заявляет о своих правах. И Джулия улыбается. На самом деле улыбается, даже если это не отражается в её глазах.

— Звучит заманчиво, — говорит она.

Данте одобрительно кивает, сидя во главе стола. Выражение лица Ромео остаётся нарочито нейтральным. И довольная улыбка Алессандро становится шире. Он думает, что победил, и что она уже принадлежит ему.

Края моего зрения начинают расплываться, по бокам проступает красный цвет. Я чувствую, как теряю контроль, чувствую, как живущая во мне жестокость вырывается на поверхность, словно зверь, которого слишком долго держали в клетке.

Алессандро наклоняется ближе и говорит что-то, отчего Джулия смеётся вежливым, заученным смехом. Но он, кажется, этого не замечает. Его рука перемещается с её руки на плечо — жест, который, вероятно, должен был её успокоить, но выглядит чертовски собственнически.

— Я должен сказать, — продолжает Алессандро тёплым голосом, — что меня очень интересуют деловые операции твоей семьи. Твой отец построил здесь нечто выдающееся. То, как ему удалось сохранить контроль и при этом осваивать новые территории, впечатляет.

Он спрашивает о семейном бизнесе. Пытается показать, что он заинтересован не только в Джулии, но и в том, чтобы стать частью организации. Умный. Стратегический. Что заставляет меня ненавидеть его ещё больше.

— Я не очень хорошо разбираюсь в деловой стороне вопроса, — осторожно говорит Джулия. — Отец предпочитает, чтобы я занималась другими делами.

— Конечно, конечно, — снисходительно улыбается Алессандро. — Но я уверен, что ты понимаешь больше, чем думаешь. Когда растёшь в этом мире, многое впитываешь. Ты понимаешь, насколько важны верность, семья, поддержание видимости.

Он хорош. Он чертовски хорош в этом.

Он даёт ей почувствовать, что её ценят, и в то же время показывает Данте, что понимает, как всё устроено, и что он станет хорошим дополнением к семье. И Джулия отвечает ему взаимностью. Я вижу это по тому, как она слегка наклоняется к нему, по тому, как её улыбка становится чуть более искренней. Он пробивает её броню, заставляет её испытывать что-то помимо смирения. Она хочет чего-то настоящего, чего-то, что сделает ситуацию не такой ужасной, и он даёт ей это... или, по крайней мере, делает вид, что даёт.

Мне хочется пробить кулаком стену. Я хочу оттащить его от неё и дать понять, что он не имеет права прикасаться к ней, не имеет права так на неё смотреть, не имеет права вести себя так, будто она уже его. Но я не могу. Потому что она не моя. Она не моя и никогда не будет моей, и сидеть здесь и смотреть, как она улыбается мужчине, который видит в ней приз, который нужно завоевать, это особая пытка, о существовании которой я даже не подозревал.

Марко пытается привлечь её внимание, рассказывая о своей недвижимости и богатстве, но видно, что он проиграл. Энцо отпускает ещё несколько неуместных комментариев, от которых Джулия напрягается, но даже он, кажется, понимает, что преимущество на стороне Алессандро. А я умираю от тоски. Медленно, мучительно я наблюдаю за тем, как женщина, которую я не могу иметь, улыбается мужчине, который, вероятно, станет её мужем.

— Лука.

Голос Ромео пробивается сквозь пелену насилия в моей голове. В его взгляде есть что-то пронзительное, и это говорит о том, что я не так хорошо скрываю свою реакцию, как мне казалось.

Мне нужно убираться отсюда. Сейчас. Пока я не сделал чего-то, о чём мы оба пожалеем.

— Мне нужно подышать свежим воздухом, — говорю я низким хриплым голосом.

Ромео какое-то время смотрит на меня, слегка прищурившись. Он знает меня много лет. Он понимает меня лучше, чем кто-либо другой. И сейчас он видит что-то, что его беспокоит.

— Иди, — наконец говорит он, но в его голосе слышится предупреждение.

Я не жду, пока он передумает. Я разворачиваюсь и выхожу из столовой.

Прохладный ночной воздух обдувает моё лицо, но это не помогает. Ничто не помогает.

Мне нужно, чёрт возьми, домой.

Я иду к своей машине, прекрасно осознавая, что навлёк на себя гнев Данте Сиресы, но надеясь, что Ромео меня прикроет. Было бы гораздо хуже, если бы я напал на одного из его гостей за ужином.

Моя квартира находится на верхнем этаже здания в центре Манхэттена. Она обставлена скудно, по вкусу декоратора, которому я заплатил кучу денег. Я сразу иду к барной тележке, наливаю себе виски и встаю у окна, глядя на городские огни внизу.

Всё, что я вижу, это её лицо: осторожную улыбку и смирение в глазах. Она держалась так, словно пыталась исчезнуть, хотя и была в центре внимания. И я всё время вижу, как Алессандро кладёт руку ей на плечо, как Энцо прикасается к ней. В их взглядах читается собственническая уверенность, они смотрят на неё так, будто она уже принадлежит им.

В моей руке хрустит стекло. Я опускаю взгляд и вижу кровь там, где осколок вонзился в ладонь, но почти не чувствую боли.

Это должно пройти. Это влечение, эта одержимость, что бы это ни было, — всё это должно исчезнуть. Мне просто нужно время, чтобы привыкнуть к её возвращению. Мне нужно вспомнить, кто я, кто она и почему это может быть не более чем фантазией. Фантазией, которой я не должен потакать, как бы мне этого ни хотелось.

Я наливаю ещё, потом ещё. Виски обжигает горло, но это не помогает. Ничто не помогает. Она выйдет замуж за одного из этих мужчин. Скорее всего, за Алессандро, судя по тому, как Данте наблюдал за ними сегодня вечером. Она выйдет за него замуж, родит ему детей и проживёт жизнь, которую ей навязали, когда она была ещё слишком мала, чтобы иметь своё мнение. И я буду смотреть, как это происходит, потому что такова цена преданности. Такова цена того, чтобы быть правой рукой Ромео.

Я залпом выпиваю виски и наливаю ещё.

Квартира вдруг кажется слишком тесной, стены давят. Я прохаживаюсь от окна к окну и обратно, в моей голове роятся мысли, которые не должны были приходить мне в голову. Мысли о том, каково было бы прикоснуться к ней, поцеловать её, услышать, как она произносит моё имя в темноте. Мысли о том, чтобы увести её от всего этого, дать ей выбор, которого у неё никогда не было.

Мысли, которые убьют меня, если я когда-нибудь последую им.

Потому что Ромео убил бы меня. Данте убил бы меня. Вся организация сочла бы это предательством, и они были бы правы. Я силовик, оружие, человек, который должен защищать семью. А не тот, кто влюбляется в дочь. Не тот, кто хочет сделать её своей.

Я смотрю на свою руку, на кровь, которая всё ещё сочится из пореза. Боль где-то далеко, она не имеет значения. С физической болью я справлюсь. Именно это другое чувство — мучительное, непреодолимое желание — и разрушает меня.

К тому времени, как бутылка опустела наполовину, я почти убедил себя, что справлюсь, что смогу похоронить эти чувства так глубоко, что они в конце концов задохнутся и умрут, и я смогу смотреть, как она выходит замуж за одного из этих мужчин, и улыбаться, делая вид, что моё сердце не разрывается на части.

Но потом я закрываю глаза и вижу, как она стоит в дверях столовой, красивая и печальная, и такая недосягаемая, что с таким же успехом может быть призраком. Я вижу, как передо мной расстилается будущее — годы наблюдения за ней с другим мужчиной, годы сохранения дистанции, годы желания того, чего у меня никогда не будет.

Я в полной заднице. И хуже всего то, что я ни черта не могу с этим поделать.

Бутылка виски уже опустела. Я ставлю его на прилавок и смотрю на своё отражение в окне: на человека, которого едва узнаю, поглощённого чем-то, что я не могу контролировать.

И понятия не имею, как мне это пережить.