ДЖУЛИЯ

Сегодня в доме Сирес пахнет розами.

Белые розы расставлены повсюду в хрустальных вазах в прихожей и холле, ведущем в столовую. Я почувствовала их аромат раньше, когда он смешивался с запахом дорогого вина, которое декантировали на кухне, и насыщенным ароматом оссобуко, которое наш шеф-повар готовит с самого утра. Клянусь, я чувствую этот аромат даже здесь, в своей спальне, пока готовлюсь к вечеринке, которую устраивают в мою честь.

Сегодня меня готовят к продаже.

Конечно, никто никогда не говорит об этом в таких выражениях. Мой отец никогда бы не опустился до такой грубости. Но именно этим и является этот званый ужин, лишённый всех элегантных прикрас и дорогих атрибутов. Сегодня на мероприятии соберутся состоятельные мужчины разного возраста, все они — претенденты на мою руку и сердце. Они придут в наш дом, чтобы посмотреть на меня, оценить и решить, стою ли я того, чтобы в меня вкладываться. А я должна улыбаться, быть любезной и показать им, почему дочь Данте Сиресы станет отличным дополнением к их жизни.

Я в третий раз за эти несколько минут разглаживаю ткань своего платья, одновременно пытаясь унять волнение. По крайней мере, платье я выбрала сама — роскошное шёлковое платье изумрудно-зелёного цвета, которое струится по моим изгибам, как вода, и выглядит элегантно, но не вычурно.

Вырез в форме скромной буквы V, бретели достаточно широкие, чтобы подчеркнуть мои подтянутые плечи и острые ключицы, а украшения я выбрала простые: серьги-подвески из изумруда и жёлтого золота и тонкую золотую цепочку, которая сейчас, когда я её застёгиваю, больше похожа на ошейник.

Я аккуратно заколола спереди свои длинные чёрные волосы и ещё раз взглянула на своё отражение. Приглушенный дымчатый макияж глаз, нюдовая помада и нюдовые туфли на шпильке от Louboutin, вот и всё. Я выгляжу в точности так, как и есть на самом деле: итало-американская наследница, гордость семьи Сирес, отполированная до зеркального блеска.

Девушка в зеркале выглядит спокойной и собранной, смирившейся со своей участью. Но в глубине души я чувствую, что это не так. Мне совсем не спокойно. И какая-то часть меня задаётся вопросом, смогу ли я когда-нибудь полностью смириться с тем, что это просто... то, какой теперь будет моя жизнь.

Я принадлежала своему отцу, а скоро буду принадлежать другому мужчине. Я никогда по-настоящему не принадлежала себе. Даже когда училась в школе-пансионе за сотни миль отсюда. Если бы я хоть раз вышла за рамки, кто-нибудь бы узнал.

Я никогда не была свободной.

Стук в дверь заставляет меня отвернуться от своего отражения.

— Джулия? — Голос моего отца доносится из-за тяжёлой деревянной двери. — Мне нужно поговорить с тобой до прибытия наших гостей.

Мой желудок сжимается, но я стараюсь говорить спокойно.

— Конечно, пап. Я сейчас.

Я в последний раз осматриваю себя, проверяя, всё ли на месте, нет ли чего-нибудь такого, что могло бы его разочаровать. Затем я открываю дверь и следую за отцом по коридору к его кабинету.

Дорога кажется длиннее, чем должна быть. Наш дом огромен, он свидетельствует о могуществе и богатстве семьи Сирес, но я прожила здесь всю свою жизнь и знаю каждый его уголок. Я знаю, какие половицы скрипят, какие картины что-то скрывают, какие комнаты используются для дел, о которых мне знать не положено. Я знаю историю, запечатлённую в этих стенах, и кровь, пролитую ради её сохранения, из поколения в поколение.

Кабинет отца находится внизу, в конце длинного коридора, там пахнет кожей и сигарами, и этот запах навевает на меня знакомую ностальгию. Здесь пахнет им, и хотя мой отец никогда не был сентиментальным человеком, он всё равно для меня единственный. В глубине души я всегда хотела ему угодить, и, пока я была вдали от дома, мне не хватало привычной атмосферы... почти так же сильно, как я ценила возможность хоть немного побыть одной.

Он открывает передо мной дверь, и я вхожу, стуча каблуками по блестящему паркету. В комнате всё так же, как и прежде: мебель из тёмного дерева, книжные полки от пола до потолка и массивный письменный стол, занимающий большую часть пространства. За столом висит портрет моего деда, и кажется, что его взгляд следует за мной, пока я подхожу к отцовскому креслу.

Данте Сирес не сразу садится. Он закрывает дверь, и от тихого щелчка щеколды я слегка вздрагиваю — верный признак того, что я на взводе. Затем он подходит к барной тележке в углу и наливает себе виски на два пальца. Мне он ничего не предлагает. Мне девятнадцать, но, кроме того, я его дочь, а дочери не пьют виски в кабинете отца перед званым ужином, на котором их представляют потенциальным мужьям.

— Садись, — говорит он, и я присаживаюсь на край одного из кожаных кресел напротив его стола.

Он не торопится, потягивает янтарную жидкость из бокала, а я жду. В этой семье я научилась терпению. Я научилась быть спокойной, молчать и ждать, пока мужчины заговорят первыми. Это один из многих уроков, которые мне преподавали с тех пор, как я достаточно повзрослела, чтобы понять, что значит быть Сирес.

Наконец он садится и с тихим стуком ставит бокал на стол. Он смотрит на меня, и я вижу в его взгляде расчётливость, оценку. Он смотрит на меня так же, как на деловые сделки, взвешивая затраты и выгоды, риски и вознаграждения.

— Ты понимаешь, что сегодня произойдёт, — говорит он, и это не вопрос.

Я киваю, стараясь не прикусить губу и не испортить помаду.

— Да, папа.

— Хорошо. — Он откидывается на спинку стула, сложив пальцы домиком. — Тогда ты понимаешь, как важно произвести хорошее впечатление. Показать этим людям, почему союз с нашей семьёй был бы выгоден.

Я киваю, сохраняя нейтральное выражение лица и аккуратно сложив руки на коленях. Идеальная картина послушания.

— Ситуация с твоим братом и Саванной вызвала некоторые... осложнения, — продолжает он, и я слышу резкость в его голосе, когда он произносит её имя. Саванна — жена Ромео, женщина, которую он выбрал для себя, вместо того чтобы смириться с тем будущим, которое уготовил ему отец. Женщина, из-за которой в нашей семье начался хаос и чуть не погиб сам Ромео, потому что её семья давно враждовала с нашей и потому что она уже была помолвлена.

Ситуация была настолько запутанной, что у меня до сих пор голова идёт кругом, когда я о ней вспоминаю... но я ни разу не пожалела, что всё так сложилось, ведь мой брат теперь счастлив.

Мой отец, хоть и смирился с ситуацией, не разделяет этого мнения. Он спокойно смотрит на меня и продолжает твёрдым голосом.

— Некоторые из других семей сомневаются в том, что я управляю своим домом, и что имя Сирес по-прежнему вызывает то уважение, которое вызывало раньше.

Его слова бьют наотмашь, но я не подаю виду, что они меня задели.

— Это твоя задача — исправить ситуацию, — говорит он, и теперь его голос звучит жёстче и холоднее. — Ты удачно выйдешь замуж, Джулия. Ты сама выберешь одного из этих мужчин, или я выберу за тебя, и ты примешь его с достоинством и благодарностью. Ты покажешь другим семьям, что Сирес всё ещё сильны, всё ещё едины, всё ещё достойны их уважения и страха. Ты понимаешь?

Я слегка киваю.

— Да, папа.

— Это не просьба. — Он снова берёт свой бокал и медленно делает глоток. — Это твой долг. Для этого тебя и растили. Твоё образование, всё, что мы тебе дали, — всё это было ради этого момента, ради того, чтобы ты вышла замуж и укрепила нашу семью и наше положение. С тобой хаос Ромео закончится. Ты будешь дочерью, которая делает то, чего от неё ждут.

Его властность, категоричность его голоса давят на меня, душат, и внезапно, впервые в жизни, столкнувшись с его непререкаемыми приказами, я хочу закричать. Я хочу сказать ему, что я не пешка, которой он играет на своей доске, что я человек со своими желаниями, потребностями и стремлениями.

Я хочу спросить его, задумывался ли он когда-нибудь о том, чего хочу я, приходило ли ему в голову, что у меня могут быть мечты, не связанные с тем, чтобы быть проданной тому, кто больше заплатит.

Меня пугает та ярость, с которой мой разум реагирует на холодность его голоса, и мне приходится вцепиться в край стула, чтобы не вздрогнуть. Как будто всё это внезапно стало очень реальным, и моё тело инстинктивно реагирует на эту реальность.

Я медленно выдыхаю и ничего не говорю о том, что только что пронеслось у меня в голове. Вместо этого я встречаюсь с ним взглядом.

— Я понимаю, пап. Я тебя не разочарую.

Его лицо слегка смягчается.

— Я знаю, что не разочаруешь, малышка. Ты всегда была моей хорошей девочкой. Моей послушной дочерью. — Он встаёт, давая понять, что разговор окончен. — Скоро придут гости. Не забудь спуститься вниз, чтобы их поприветствовать.

— Да, папа. — Я встаю и иду к двери, чувствуя, что ноги странно не слушаются меня, словно я парю над собой и наблюдаю за тем, что происходит с кем-то другим. Я уже положила руку на дверную ручку, когда он снова заговорил.

— Джулия.

Я оборачиваюсь.

— Я вижу, ты выбрала мамины серьги. Хороший выбор. Она была хорошей женой. Она была верна мне до конца и подарила мне наследника. Не забывай о ней сегодня вечером.

А потом она умерла, так и не успев стать проблемой. Эта мысль, как и все предыдущие, пугает меня. Не в моём духе так остро реагировать, даже вспоминать прошлое, не говоря уже о том, чтобы отвечать. Я киваю, выдавливая из себя слабую улыбку.

— Конечно, папа.

Я выхожу из его кабинета и закрываю за собой дверь. Мои руки слегка дрожат, и я прижимаю их к животу, пытаясь унять внезапную тошноту, подступающую к горлу.

Такова моя жизнь. Так было всегда. С самого детства я знала, что меня выдадут замуж ради блага семьи, и что моя ценность заключается в том, какие связи я смогу наладить. Меня готовили к этому, шлифовали и совершенствовали, как бриллиант, предназначенный на продажу. И я смирилась, потому что, а что мне оставалось?

Но смирение и желание — это две большие разницы. И эта разница внезапно ударила по мне со всей силы.

Я протягиваю руку и касаюсь одной из серёжек. Моя мама надела их в день своей свадьбы. Интересно, чувствовала ли она то же самое, что и я, — будто её ведут на заклание в красивом платье.

Интересно, жалела ли она когда-нибудь об этом?

Дальше по коридору я слышу звуки последних приготовлений — звон хрусталя, бормотание персонала, проходящего по комнатам, и низкий гул мужских голосов. Ромео, должно быть, уже здесь, и, вероятно, Лука тоже. Правая рука моего брата, его лучший друг, человек, который был неотъемлемой частью нашего дома, сколько я себя помню.

Мужчина, в которого я была влюблена с шестнадцати лет.

Я отгоняю эту мысль, как только она приходит мне в голову, и прячу её глубоко внутри, где она не причинит мне вреда. Лука для меня под запретом во всех смыслах. Он лучший друг Ромео, работает на мою семью, и даже если бы всё это не имело значения, с тех пор как я вернулась из школы-интерната, он ясно дал понять, что видит во мне не более чем младшую сестру своего лучшего друга. Его прежняя непринуждённая привязанность ко мне сменилась профессиональной дистанцией и сдержанной вежливостью.

Боль не должна быть такой сильной.

Я делаю глубокий вдох и иду по коридору к парадному входу в особняк.

Первый этаж преобразился, стал ещё более изысканным и нарядным, чем обычно, — совсем как я. Каждая поверхность блестит, каждый цветок идеально уложен, каждая деталь на своём месте. Наш шеф-повар превзошёл сам себя, и стол в столовой будет сервирован нашим лучшим фарфором и хрусталём. Это демонстрация богатства и власти, едва уловимая, но безошибочно узнаваемая. Вот что у тебя могло бы быть, говорит она. Вот что значит союз с Сирес.

Я нахожу Ромео в гостиной, он стоит у окна со стаканом виски в руке. На нём сшитый на заказ тёмный костюм, который, вероятно, стоит больше, чем большинство людей зарабатывают за месяц, его тёмные волосы идеально уложены, а выражение лица невозможно прочесть. Когда он видит меня, на его лице мелькает что-то — намёк на чувство вины, смешанное с сочувствием.

— Джулия, — говорит он, и его голос звучит мягче, чем обычно. — Ты прекрасно выглядишь.

Я вздрагиваю. Мой брат по-своему любит меня, но у него диагностированный социопатический распад личности. До встречи с Саванной я была единственным человеком, к которому он испытывал какие-то чувства. Способность Саванны пробуждать в нём романтические чувства стала причиной того, что он так сильно ею увлёкся и боролся за неё. Я никогда не воспринимала его привязанность ко мне как нечто само собой разумеющееся, но то, как нежно и бережно он ведёт себя сейчас, говорит о том, что сегодня произойдёт нечто важное.

— Спасибо. — Я подхожу к нему и встаю рядом, глядя на подъездную дорожку, по которой скоро начнут подъезжать машины. — Ты останешься на ужин?

— Данте хочет, чтобы я был здесь. Демонстрация семейного единства. — Он делает глоток из своего бокала, и я чувствую, что он за мной наблюдает. — Ты в порядке?

Этот вопрос удивляет меня ещё больше. Ромео обычно не склонен проявлять излишнюю эмоциональность.

— Я в порядке.

— Знаешь, ты не обязана это делать. Если не хочешь, то и не надо.

Я чуть не смеюсь. Я вижу, что он говорит серьёзно, но мы оба знаем, что это неправда.

— Да, я так и думала. — Саркастически говорю я. — Папа ясно дал это понять... Ты наследник, Ромео, тебе многое может сойти с рук, чего не сойдёт мне. Ты знаешь, что я не могу отказаться.

Ромео сжимает челюсть.

— Он всё ещё злится из-за Саванны, и вымещает это на тебе.

— Он делает то, что, по его мнению, лучше для семьи. — Слова отдают горечью, но я всё равно их произношу. — И он прав. Кто-то должен стабилизировать ситуацию после... всего, что произошло.

— Это не твоя обязанность.

— Разве? — Я встречаюсь с ним взглядом и вижу в его глазах отражение собственного разочарования. — Я из рода Сирес, Ромео. Мы так поступаем. Этого от нас и ждут. Я не против того, что ты поступаешь по-своему, но для меня всё будет по-другому. Так было всегда.

Он, кажется, хочет возразить, но прежде чем он успевает, я слышу шаги за спиной.

Я оборачиваюсь, и у меня перехватывает дыхание. Лука.

Он входит в комнату, и при виде него всё остальное отходит на второй план. На нём угольно-серый костюм, который идеально сидит, подчёркивая широкие плечи и мускулистое телосложение. Короткие тёмные волосы зачёсаны назад, открывая острый подбородок и зелёные глаза, которые уже много лет преследуют меня в моих снах. Золотая цепочка на его шее блестит на свету, и я вижу край татуировки, выглядывающий из-под воротника.

Он самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела, и смотреть на него больно.

— Только что подъехала первая машина, — говорит он Ромео низким профессиональным голосом. Затем его взгляд на секунду останавливается на мне. — Джулия.

— Лука. — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, нейтрально, ничего не выдавая. Клянусь, я слышу, как он слегка дрожит, но если кто-то ещё и слышит, то никто этого не выдаёт.

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга, и я гадаю, видит ли он это — желание, тоску, отчаянную надежду на то, что, может быть, всё как-то сложится по-другому. Но потом он отводит взгляд, его лицо остаётся непроницаемым, и я знаю ответ.

Он не видит. Не так, как мне бы хотелось.

Между нами словно океан, и я тону в нём. Так было с тех пор, как я вернулась домой: мы обменивались вежливыми фразами, но прежней лёгкой дружбы между нами уже не было. Когда я была помладше, до школы-интерната, Лука трепал меня по волосам и поддразнивал. Он отвечал на мои бесконечные вопросы о его работе с Ромео, иногда брал меня с собой, когда они не делали ничего опасного. Он относился ко мне как к младшей сестре, и меня это устраивало, потому что я была слишком мала, чтобы хотеть чего-то большего.

Но потом мне исполнилось шестнадцать, и всё изменилось.

Я помню тот самый момент, когда поняла, что влюблена в него. Было лето, и они с Ромео были в спортзале, отрабатывали боевые приёмы. Я должна была заниматься, но тайком вышла, чтобы посмотреть на них. На Луке не было рубашки, его кожа блестела от пота, и я почувствовала что-то такое, чего никогда раньше не испытывала. Он был прекрасен и опасен, и даже не подозревал, что я смотрю на него, затаив дыхание.

Теперь я понимаю, что в тот первый момент это была не любовь, а чистая и простая похоть. Но всё лето после того дня я заучивала каждую чёрточку его лица, запоминала каждую улыбку, каждый смех, каждый добрый поступок. Я так сильно в него влюбилась, что знала: никогда не смогу разлюбить.

Следующие три года я пыталась забыть его и убедить себя, что это была просто влюблённость, подростковое увлечение, которое со временем пройдёт. В оставшиеся два года в школе-интернате я старалась вообще не думать о нём, когда не была дома.

Но это не помогало.

Даже наоборот, становилось только хуже. Последний год в школе-интернате я провела, лёжа по ночам на своей узкой кровати, зажав руку между ног и представляя, что это Лука прикасается ко мне. Я представляла его руки на своей коже, его губы на моих, его тело, прижимающее меня к матрасу. Я представляла, как будет звучать его голос, когда он произнесёт моё имя в темноте, как я буду ощущать его вес на себе, каково это будет — наконец-то получить его таким, каким я хотела его видеть.

Я думала о нём, кусала подушку, чтобы заглушить стоны, а потом лежала в темноте, чувствуя себя виноватой, пристыженной и отчаянно, мучительно одинокой. Потому что я знала, что этого никогда не случится. Я знала, что для Луки я не более чем младшая сестра Ромео, которую нужно оберегать и держать на расстоянии. И даже если бы он хотел меня, а он явно не хотел и до сих пор не хочет, ему бы это не позволили. Ромео убил бы его. Мой отец убил бы его. Вся семья сочла бы это предательством.

Поэтому я загнала эти чувства как можно глубже и убедила себя, что они исчезнут, когда я вернусь домой и снова увижу его. И что реальность разрушит эту фантазию.

Но реальность только усугубила ситуацию. Теперь я вижу его почти каждый день, и каждое наше общение — это свежая рана. Каждое вежливое приветствие, каждый момент, когда он смотрит на меня этими пустыми, профессиональными глазами... это меня убивает.

И хуже всего те моменты, когда я чувствую хоть какую-то связь с ним, как, например, когда я не так давно помогла защитить Саванну от её безумного бывшего жениха. Лука был там, он привёл людей нам на подмогу, и я увидела благодарность в его глазах, когда он понял, что я не отступила, и что я смелее и сильнее, чем он мог себе представить.

Такие моменты случаются нечасто. И я не думаю, что они такие, какими мне хотелось бы их видеть.

— Я пойду поприветствую наших гостей, — быстро говорю я и, не дожидаясь ответа, ухожу.

Первым приходит Марко Ферри. На вид ему около сорока пяти, он среднего роста, с редеющими волосами и скорее интеллигентным, чем красивым лицом. Но он богат, у него хорошие связи, а его семья контролирует значительную территорию в северной части штата. Он приветствует моего отца с непринуждённой фамильярностью старого делового партнёра, пожимает руку Ромео, а затем поворачивается ко мне.

— Синьорина Сирес, — говорит он, берёт мою руку и подносит к губам. — Рад наконец с вами познакомиться. Ваш отец так много о вас рассказывал.

Его рука мягкая, а губы сухие. Я улыбаюсь и говорю всё, что нужно, играя роль радушной хозяйки, но внутри я кричу. Этот мужчина по возрасту годится мне в отцы. При мысли о том, что он прикасается ко мне, что я делю с ним постель, у меня мурашки бегут по коже. От того, что он держит меня за руку, мне хочется вздрогнуть, но я заставляю себя сохранять полную неподвижность и продолжаю улыбаться.

— Мне очень приятно, синьор Ферри. Добро пожаловать в наш дом.

— Пожалуйста, зови меня Марко, и давай на «ты». — Он оценивающе смотрит на меня, и я чувствую себя скотом, которого оценивают на рынке. — Твой отец не преувеличивал. Ты даже красивее, чем он описывал.

— Ты слишком добор.

— Вовсе нет. Такая красота встречается редко, особенно в сочетании с такой грацией и благородством. — Он всё ещё держит меня за руку, его большой палец касается моих костяшек, и от этого у меня сводит живот. — Я с нетерпением жду возможности познакомиться с тобой поближе сегодня вечером.

Я как можно вежливее высвобождаю руку и извиняюсь, чтобы поприветствовать следующего гостя. Там, где он меня коснулся, кожа словно онемела, и мне приходится сдерживаться, чтобы не вытереть руку о платье.

Следующие несколько мужчин, как и Марко, намного старше меня, пока не появляется Энцо Галлари. Он моложе — лет тридцати, не больше, и красив почти до совершенства. У него тёмные волосы и глаза, а улыбка очаровательна и лишь подчёркивает его черты, но в ней нет ни капли теплоты. На нём дорогой костюм и ещё более дорогой парфюм, и когда он берёт меня за руку, то задерживает её в своей чуть дольше, чем следовало бы.

— Джулия. — Я замечаю, что он не называет меня синьориной, то есть не проявляет должного уважения. — Я с нетерпением ждал этого вечера.

В его глазах есть что-то такое, от чего у меня подступает тошнота. В них читается хищное собственническое выражение, как будто он уже решил, что я принадлежу ему. Его рука тёплая и слегка влажная, и когда он наконец отпускает мою, мне приходится подавить желание вытереть её о платье.

— Спасибо, что пришли, синьор Галлари.

— Энцо, пожалуйста. Думаю, мы ещё не раз увидимся. Не стоит церемониться. — Его улыбка становится шире, и мне хочется отступить на шаг. — Должен сказать, фотографии, которые показал мне твой отец, не оценивают тебя должным образом. Ты восхитительна.

От того, как он это произносит, я чувствую себя голой, незащищённой, как будто он уже представляет, как я выгляжу без одежды, и как я буду звучать под ним. Я заставляю себя улыбнуться и поблагодарить его, чтобы сыграть ту роль, которую я должна сыграть. Но внутри я содрогаюсь. У меня снова возникает это чувство, будто я хочу закричать.

Алессандро Ферруччи приходит последним, и он не похож на двух других. Он ближе к моему возрасту, ему, наверное, от двадцати пяти до тридцати, и он красив, но сдержанно. У него тёмно-каштановые волосы и ореховые глаза, и, насколько я могу судить, его улыбка самая искренняя из всех. Он здоровается со мной уважительно, почти робко, и я не испытываю к нему такой же ненависти, как к остальным.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, синьорина Сирес, — говорит он, и его голос звучит более искренне, чем у остальных. — Спасибо, что приняли меня в своём доме.

Из всех них он мне нравится больше всех. Он добрый, ведёт себя соответственно возрасту, и от него у меня не бегут мурашки по коже. Но когда я смотрю на него, то ничего не чувствую. Ни искры, ни влечения, ни интереса.

Я стараюсь не думать о том, почему так происходит, но в глубине души знаю ответ.

Потому что он не Лука.

— Для меня это большая честь, синьор Ферруччи. Пожалуйста, входите.

— Алессандро, пожалуйста. — Он тепло и искренне улыбается, и мне приходится сдерживаться, чтобы не закатить глаза от того, что все мужчины говорят одно и то же. Пожалуйста, зовите меня по имени, мы с вами ещё так много не знаем друг о друге. — Надеюсь, у нас будет возможность поговорить сегодня вечером. Ваш отец упомянул, что вы особенно интересуетесь классической литературой. Надеюсь, мы сможем обсудить это подробнее.

По крайней мере, он старается видеть во мне человека, а не просто приз, который нужно завоевать. Я должна быть благодарна за это, и оценить его доброту. Но я могу думать только о том, что он не тот мужчина, который мне нужен.

Мы проходим в столовую, и я оказываюсь между Алессандро и Энцо, а напротив меня — Марко. Мой отец сидит во главе стола, слева от него — Ромео, а рядом с Ромео — Лука. Обычно я сижу справа от отца, но сегодня меня посадили в центре стола, думаю, так им будет проще вовлечь меня в разговор. Я сижу дальше всех от Луки, и это точно не по его вине, никто не знает, как я к нему отношусь, даже сам Лука, но всё равно это выглядит нарочито.

Я заставляю себя не думать о том, что предпочла бы сидеть напротив него.

Начинается ужин, и я прекрасно справляюсь со своей ролью. Я улыбаюсь в нужные моменты, смеюсь над удачными шутками и задаю правильные вопросы. Я идеальная дочь, идеальная потенциальная жена, и каждый из этих мужчин видит во мне именно то, что хочет. Марко рассказывает о своих деловых начинаниях, недвижимости и связях:

— Сейчас у меня есть активы в трёх штатах, — говорит он, аккуратно разрезая стейк. — В основном это недвижимость, но я также занимаюсь грузоперевозками. Прибыль отличная, а с нужными связями, которые, конечно же, есть у вашей семьи, потенциал для роста значительный.

Он явно пытается произвести на меня впечатление своим богатством и властью, и я киваю, изображая заинтересованность.

— Звучит очень впечатляюще, синьор Ферри.

— Марко, пожалуйста, как я уже говорил. — Он улыбается мне, и в этой улыбке есть что-то отеческое, от чего у меня мурашки по коже. — Думаю, мы с тобой могли бы жить очень комфортно, Джулия. У меня есть дом в городе, ещё один в Хэмптоне, и я подумываю о покупке виллы в Тоскане. Ты ни в чём не будешь нуждаться. Я давно хотел, чтобы у меня была жена, которую можно баловать роскошью. Я люблю баловать красивых женщин. Ты могла бы получить всё, что пожелаешь.

Кроме любви и страсти. Кроме права голоса в собственной жизни. И снова эти мысли меня пугают. До сих пор я смирялась со всем. Почему же я вдруг так яростно сопротивляюсь? Просто потому, что теперь всё по-настоящему? Потому что совершенно очевидно, что у меня никогда не было выбора? Или из-за того, что за последние месяцы я подсознательно наблюдала за отношениями Ромео и Саванны и захотела того, чего никогда раньше не хотела, и теперь это наконец всплыло на поверхность?

— Это очень щедро с твоей стороны, — говорю я, потому что что ещё я могу сказать?

Энцо ведёт себя более напористо. Он наклоняется ко мне, когда мы разговариваем, и его рука иногда касается моей руки или плеча.

— Знаешь, Джулия, — говорит он низким интимным голосом, — думаю, нам с тобой было бы очень хорошо вместе. Ты красивая, умная, воспитанная, в тебе есть всё, что мужчина может желать в жене.

Его рука ложится мне на колено под столом, и мне приходится приложить усилия, чтобы не отпрянуть.

— Вы очень добры, синьор Галлари.

— Энцо. — Его пальцы слегка сжимаются, словно он хочет показать, что я его собственность. — И я не добр. Я честен. Я уже давно ищу себе жену, ту, кто будет рядом со мной, пока я расширяю семейный бизнес. Ту, кто понимает наш мир, знает, как в нём ориентироваться. Кого-то вроде тебя. Тот факт, что ты так невероятно красива, ещё больше разжигает во мне желание воплотить это в жизнь.

В его словах есть намёк, от которого у меня сжимаются зубы. Он уже решил, что всё так и будет, что я выберу его, и моё мнение по этому поводу не имеет значения. Его рука всё ещё лежит у меня на колене, большой палец рисует маленькие круги, от которых мне хочется проткнуть его вилкой.

— Я ценю твой интерес, — осторожно говорю я, слегка отстраняясь, чтобы его рука соскользнула с моего плеча. — Но я считаю, что важно как следует узнать друг друга, прежде чем принимать какие-либо решения.

Его улыбка не затрагивает глаз.

— Конечно. Хотя, думаю, ты согласишься, что мы очень подходим друг другу. Во всех смыслах.

От его тона мне хочется выплеснуть вино ему в лицо.

Алессандро совсем другой. Он расспрашивает меня обо мне: что я изучала в школе-интернате, что люблю читать, что думаю о текущих событиях. Он действительно слушает мои ответы, а когда рассказывает о своих интересах, в его голосе звучит неподдельный энтузиазм.

— Меня всегда восхищала литература прошлого, — говорит он, слегка наклоняясь вперёд. — Моя мать была писательницей. Не профессиональной, но довольно талантливой. Когда я был маленьким, она часто читала мне вслух, рассказывала о разных литературных эпохах и о мужчинах и женщинах, которые их создавали. Когда твой отец упомянул, что у тебя есть особый интерес, я обрадовался возможности познакомиться с человеком, разделяющим мои увлечения.

Это первая искренняя связь, которую я ощутила за весь вечер, и я понимаю, что проявляю больше заинтересованности, чем следовало бы.

— Кто был её любимым писателем?

— Достоевский, — отвечает он с лёгкой гримасой. — Знаю, мрачно. Но она также любила Уайльда, Стокера и Бронте.

— Я очень люблю «Портрет Дориана Грея». И я понимаю, что это почти клише, но, конечно, «Гордость и предубеждение» тоже, — признаюсь я.

В итоге мы несколько минут обсуждаем книги, и это почти приятно. Почти как разговор двух нормальных людей, а не мужчины, который может практически выкупить меня у отца, и женщины, которая не имеет права голоса в вопросе замужества. Но потом он протягивает руку и касается моей руки, всего лишь лёгкое, нежное прикосновение, которое, вероятно, выглядит успокаивающе для окружающих, и я вижу в его глазах что-то такое, от чего мне становится не по себе.

В них читается собственничество, уверенность в том, что он уже решил, что я его.

— Я бы с удовольствием сводил тебя на открытие галереи на следующей неделе, — говорит он. — В Метрополитен-музее открылась новая выставка, которая, думаю, тебе понравится. Мы могли бы устроить вечер: поужинать, сходить в галерею, а потом, может быть, прогуляться по Центральному парку. Разумеется, с соблюдением мер безопасности.

Он приглашает меня на свидание, и все за столом смотрят, как я отреагирую.

— Звучит чудесно, — слышу я свой голос, потому что что ещё я могу сказать? Наверное, я могла бы ему отказать, но из всех, кого я встречала, он — лучший вариант. Я лучше с ним схожу на свидание, чем с кем-либо из присутствующих.

Его улыбка становится шире, и я вижу, как мой отец одобрительно кивает, сидя во главе стола.

Я молодец. Я сделала правильный выбор.

Но мне кажется, я задыхаюсь.

Алессандро отвлекается от меня и обращается к моему отцу, задавая ему вопросы о бизнесе, о том, как идут дела у Сирес. Судя по осторожным намёкам, дела у семьи Сирес, возможно, идут не очень хорошо после скандала с Борегарами, и я краем глаза замечаю, как Ромео напрягается. Но мой отец тут же начинает рассказывать Алессандро, как у нас идут дела, о расширении бизнеса и других вопросах, которые я быстро пропускаю мимо ушей. В любом случае меня это никогда не касалось.

На протяжении всего ужина я постоянно ощущаю присутствие Луки. Каждый раз, когда я бросаю на него взгляд, его лицо остаётся невозмутимым. Но иногда я ловлю на себе его взгляд, и в его глазах мелькает что-то, чего я не могу понять, — кажется, раздражение. Оно исчезает раньше, чем я успеваю его проанализировать, и на его месте появляется всё та же невозмутимость, но оно было.

Или, может быть, я просто вижу то, что хочу видеть.

Разговор продолжается, обтекая меня, как будто я — предмет, а все остальные — река в постоянном движении. Марко рассказывает длинную историю о какой-то деловой сделке, которая, я уверена, должна произвести впечатление, но мне от неё хочется спать. Энцо отпускает всё более неуместные комментарии, которые, по его мнению, должны быть очаровательными, и постоянно находит повод прикоснуться ко мне — к руке, плечу, а однажды даже к волосам. Алессандро продолжает быть предельно вежливым и внимательным, расспрашивает меня о школе-пансионе, моих интересах, моих мыслях на разные темы.

И всё это время я умираю от скуки. Ни к одному из этих мужчин я ничего не чувствую. Нет ни влечения, ни химии, ни искры интереса. Они — незнакомцы, которые оценивают меня как собственность, и я должна выбрать одного из них, чтобы провести с ним остаток жизни. Я должна позволить одному из них прикоснуться ко мне, поцеловать меня, уложить в постель. Я должна родить ему детей, вести хозяйство и улыбаться, как будто благодарна за эту возможность.

А мужчина, который мне на самом деле нравится, сидит через несколько стульев от меня и смотрит на меня так, будто я не более чем младшая сестра его лучшего друга.

В середине основного блюда я замечаю, что Лука слегка напрягся и стиснул зубы. Он смотрит на Энцо, который только что снова потянулся ко мне и коснулся моей руки, задержав пальцы на моей коже. В выражении лица Луки промелькнуло что-то мрачное, что-то жестокое, но оно исчезло так быстро, что мне показалось, будто я это выдумала.

Затем он резко отодвигает стул, встаёт и выходит из комнаты.

У меня от удивления округляются глаза, а сердце замирает в груди. Он был близок к Ромео, и только поэтому ему сошло с рук такое поведение — за подобную грубость мой отец убил бы любого другого. Но зачем он это сделал? Я могу только предположить, что моё присутствие стало для него невыносимым. Всё это, наверное, кажется ему полной глупостью, и то, что передо мной заискивают, вызывает у него отвращение.

Он не только не хочет быть со мной, но и не хочет находиться рядом.

— Джулия? — Голос Алессандро возвращает меня в реальность. — Ты в порядке? Ты какая-то рассеянная.

— Я в порядке, — лгу я, выдавливая из себя улыбку. — Просто немного жарко. Вечер был долгим.

— Не хочешь выйти подышать свежим воздухом? Ночью в вашем саду наверняка очень красиво.

Я понимаю, что это проверка. Он спрашивает, хочу ли я провести с ним время наедине, готова ли дать ему шанс.

— Звучит заманчиво, — слышу я свой голос. Мне отчаянно хочется не проводить время с Алессандро, а поскорее уйти от стола и пустого стула, на котором сидел Лука.

Он улыбается шире, и я вижу, как мой отец одобрительно кивает. Я сделала правильный выбор. Снова.

Остаток ужина проходит как в тумане. Подают десерт — нежную панна-котту, которую я ковыряю на тарелке, почти не притрагиваясь к ней. Предлагают кофе, разговор продолжается, но я почти не слушаю. Наконец, слава богу, трапеза заканчивается. Алессандро встаёт и предлагает мне руку.

— Прогуляемся?

Я беру его под руку и позволяю вывести меня в сад. Прохладный вечерний воздух — приятное облегчение после духоты в столовой. Я делаю глубокий вдох, пытаясь привести мысли в порядок.

Сад прекрасен, он освещён стратегически расположенными фонарями, которые подсвечивают цветы и отбрасывают романтические тени на дорожки. Идеальное место для свидания.

Алессандро ведёт меня по извилистой дорожке.

— Здесь прекрасно, — говорит он, указывая на розы, растущие вдоль дорожки. — У твоей семьи отличный вкус.

— Спасибо. Моя мать спроектировала большую часть этого, прежде чем умерла.

— Я сожалею о твоей потере. — Его голос мягок и искренен. Я бы оценила это, но я просто киваю, чувствуя пустоту и оцепенение. Мне так много дали, и, наверное, я должна быть благодарна за то, что от меня требуют лишь одного — позволить красивому мужчине за мной ухаживать.

Но я хочу только одного — чтобы эта ночь поскорее закончилась.

Какое-то время мы идём молча, и я благодарна за эту тишину. Она кажется передышкой после бесконечного ужина. Но потом Алессандро снова заговаривает.

— Джулия, я хочу, чтобы ты знала: я не пытаюсь тебя торопить. Я понимаю, что всё это очень официально и, возможно, неловко. Но я бы хотел узнать тебя получше, если ты не против. Как человека, а не только как потенциальную союзницу. Деловые интересы твоего отца очень заманчивы, но ты ещё более привлекательна. Именно ты меня больше всего интересуешь.

Похоже, он не шутит. Я вижу это по его глазам, слышу в его голосе. Он искренне старается быть добрым, чтобы мне было легче.

Но я ничего не чувствую.

— Это очень мило с твоей стороны, — говорю я, потому что так оно и есть. Потому что он заслуживает похвалы за то, что пытается вести себя порядочно в мире, где это не требуется, если уж на то пошло.

— Я знаю, что я не единственный, кого рассматривает твой отец, — продолжает он. — И я знаю, что у тебя, вероятно, есть свои предпочтения. Но я надеюсь, что ты дашь мне шанс. Думаю, нам было бы хорошо вместе.

Он останавливается и поворачивается ко мне, и в его взгляде столько искренности, что я чувствую себя виноватой из-за того, что не могу ответить ему взаимностью.

— Я не такой, как Марко или Энцо, — говорит он. — Я вижу в тебе не просто деловую сделку или приз, который нужно выиграть. Я вижу в тебе человека, Джулия. Красивую, умную женщину, которая заслуживает уважительного и доброго отношения.

Именно это я и хотела услышать. Это всё, на что может надеяться женщина в моём положении: муж, который будет хорошо к ней относиться, который видит в ней нечто большее, чем просто средство для достижения цели. Но этого недостаточно. Потому что уважение и доброта — это прекрасно, но это не любовь. Это не страсть. Это не отчаянная, всепоглощающая потребность, которую я чувствую, когда смотрю на Луку.

— Я ценю это, Алессандро. Честное слово. — Я стараюсь, чтобы в моём голосе звучала теплота, чтобы дать ему что-то, даже если это не то, чего он хочет. — Ты был очень добр сегодня.

— Я бы хотел увидеться с тобой снова. Если не считать этих официальных ужинов, конечно, если ты не против. Может, на той выставке, о которой я говорил? Или мы могли бы просто выпить кофе и поговорить. Как тебе будет удобно.

Он спрашивает разрешения. Спрашивает, интересно ли мне. И самое правильное, что я могу сделать, — сказать ему правду: что мне неинтересно, и мне никогда не будет интересно, и он зря тратит время.

Но я не могу этого сделать. Потому что, если я избавлюсь от Алессандро, мне останутся только Марко, Энцо или кто-то ещё, а это не вариант.

Поэтому я улыбаюсь и говорю:

— Я бы с удовольствием.

Ложь горьким привкусом оседает у меня на языке, но он, кажется, ничего не замечает. Он с облегчением улыбается в ответ, и мы продолжаем прогулку. Он рассказывает о своей семье, работе, планах на будущее, задаёт мне вопросы о семейном бизнесе, на которые я отвечаю, как могу... то есть почти ничего не отвечаю. Он умён и красноречив, и при других обстоятельствах я бы с удовольствием с ним побеседовала.

Но всё, о чём я могу думать... Лука и пропасть между нами, которую я никак не могу преодолеть, как бы ни старалась.

Когда мы, наконец, возвращаемся в дом, остальные гости уже собираются уходить. Я прощаюсь, принимая поцелуй Марко на своей руке и уклоняясь от попытки Энцо поцеловать меня в щёку. Алессандро уходит последним и нежно берёт меня за руку.

— Спасибо тебе за прекрасный вечер, Джулия. Надеюсь, мы скоро сможем повторить это.

— Я бы с удовольствием.

Ещё одна ложь, вероятно, у меня это хорошо получается.

Когда они уходят, отец зовёт меня в свой кабинет. Ромео тоже там, но Луки нигде не видно, и его отсутствие ранит.

— Ты хорошо справилась сегодня, малышка, — говорит отец с одобрением в голосе. — Кажется, Алессандро тобой увлечён. Думаю, из вас выйдет отличная пара. Марко и Энцо тоже могут стать отличной парой. Марко уже устроился и сколотил немалое состояние, а Энцо вот-вот станет наследником с хорошими связями. Я бы хотел, чтобы ты проводила и с ними больше времени. Конечно, мы устроим ещё несколько ужинов и тому подобных мероприятий.

Я заставляю себя улыбнуться и кивнуть.

— Спасибо, пап. Конечно.

— Я доволен тем, как ты держалась сегодня, — продолжает отец. — Ты была мила, очаровательна, именно такой и должна быть дочь Сиресы. Я горжусь тобой.

Эти слова должны были меня обрадовать. Они должны были наполнить меня теплом и удовлетворением. Но вместо этого я чувствую лишь пустоту.

— Спасибо, пап, — говорю я, потому что так и должно быть.

— Ты свободна. Отдохни. Впереди нас ждёт напряженная неделя.

Я выхожу из кабинета и поднимаюсь по лестнице, ноги словно налились свинцом. Когда я закрываю за собой дверь, моя комната кажется клеткой, и я прислоняюсь к ней, пытаясь отдышаться.

Это моя жизнь. Это моё будущее. Я собираюсь выйти замуж за одного из этих мужчин и собираюсь провести остаток своей жизни, притворяясь счастливой по этому поводу. Я позволю ему прикасаться ко мне, позволю ему лечь в мою постель, позволю использовать моё тело, чтобы родить на свет наследников для его семьи.

И я никогда не узнаю, каково это — быть с тем, кого я действительно хочу.