ЛУКА

Единственное, что может спасти мою разбитую жизнь, это с головой уйти в работу. И это то, что я делаю. И благодаря Джулии, в этом нет недостатка.

Я сплю так мало, как только могу физически. Я всё пытаюсь понять, как мне пережить следующие семьдесят лет в браке с женщиной, на которую сейчас невыносимо смотреть.

Когда я лежу в постели один, я всё равно не могу уснуть, все мои мысли о тех ночах в клубе с Джулией и о той ночи, когда я узнал правду. Я то испытываю болезненное возбуждение, то злюсь, то испытываю смешанные чувства. Я даже не могу, чёрт возьми, подрочить, не думая о ней, так что я просто существую в подвешенном состоянии между яростью и неудовлетворенной похотью.

Моё тело по-прежнему жаждет её, и я провожу с ней больше времени, чем когда-либо, но всё, что я могу к ней испытывать, — это гнев, такой глубокий, что он, кажется, въелся в меня до мозга костей.

Последствия того, что она сделала, он вышел далеко за рамки моих собственных чувств.

После выхода новости наступает кратковременное затишье перед бурей. Ходят слухи, по крайней мере так мне говорят, и поначалу всё внимание приковано к ним. Но затем эта новость распространяется среди небольших семей, и, когда проходит какое-то время, последствия начинают становиться очевидными.

Примерно через неделю после объявления о начале операции некоторые из наших людей возвращаются с сообщениями о том, что им не выплачивают деньги за работу. Вместо того чтобы неукоснительно следовать безупречному графику, которого они придерживались годами из-за угрозы, которую семья Сирес представляла для тех, кто не выполнял свои обязательства, наших людей отправляют восвояси с обещаниями, что деньги скоро будут выплачены.

Данте приходит в ярость, когда узнает об этом.

— Я хочу, чтобы это послужило уроком, — говорит он нам с Ромео в своём кабинете, когда ему сообщают эту новость. — Я хочу, чтобы этот человек был мёртв. Я хочу, чтобы всё было сделано так, чтобы остальные не вздумали испытывать моё терпение. Займитесь этим вы двое. Я не доверяю никому другому в том, что касается правильности исполнения.

Дело не только в доверии, и я прекрасно это понимаю. Он заставляет меня лицом к лицу столкнуться с последствиями того, что происходит. Мне придётся в буквальном смысле обагрить руки кровью, и хотя в прошлом я уже не раз проливал кровь ради семьи Сирес, сейчас всё по-другому. Эта кровь льётся из-за решений Джулии, её лжи и моей неспособности её разоблачить.

Я не могу утверждать, что это не должен быть я. Но меня бесит, что Ромео тоже в этом замешан, хотя я знаю, что его это не касается. Я могу думать только о том, что бы сказала Джулия, если бы узнала, и как сильно я хочу, чтобы она узнала и увидела, к чему всё привело.

На следующее утро в шесть утра Ромео вызывает меня к себе в кабинет.

— У нас проблемы, — без предисловий говорит Ромео, когда я вхожу. Он стоит у своего стола, перед ним расстелена карта Бруклина, красными кружками отмечены различные места. — Множество проблем. И все они начались в тот момент, когда стало известно о твоей помолвке с Джулией.

Я подхожу ближе к столу, изучая карту. Красные круги расположены в трёх местах — на всей территории Сирес. Все места, где мы собираем деньги на защиту и проводим операции.

— Какого рода проблемы?

— Люди думают, что Данте теряет хватку. — Голос Ромео звучит бесстрастно, но я чувствую скрытое напряжение. — Они думают, что дон, который не может контролировать собственную дочь, не сможет контролировать и свою территорию.

Эти слова ранят, потому что я знаю, мы оба знаем, что в этом есть и моя вина. Я так сильно хотел, чтобы Валентина была настоящей, что не обращал внимания на признаки, которые, оглядываясь назад, я должен был заметить. Я поверил, что она не может забеременеть, потому что сама потеряла голову от удовольствия. Джулия могла быть лгуньей, но я был грёбаным идиотом.

— Расскажи подробнее, — говорю я, заставляя себя сосредоточиться на работе, на проблемах, которые я действительно могу решить.

Ромео указывает на первый красный кружок.

— Семья Росси без разрешения перевозит товары через наши доки. Когда Витто и его команда столкнулись с ними два дня назад, они посмеялись ему в лицо. Сказали, что, может быть, семья Сирес слишком занята подготовкой к свадьбе, чтобы замечать, что происходит у них под носом.

Такое неуважение просто поражает. Семья Росси небольшая, может быть, тридцать членов и ещё пятьдесят помощников. В основном они занимаются ростовщичеством и азартными играми. Раньше у них никогда не хватало смелости бросить нам прямой вызов.

— Что же сделал Витто?

— Ничего. Он доложил Данте и стал ждать указаний. — Ромео стискивает зубы. — Но тот факт, что ему пришлось уйти с поля боя, ничего не предприняв, уже проблема. В нашем деле слухи распространяются быстро.

Я киваю, уже обдумывая возможные последствия. Если семья Росси решит, что может действовать на нашей территории без последствий, за ними последуют и другие. Это как кровь в воде: стоит показать слабину, и все акулы города соберутся вокруг.

— Что ещё?

Ромео указывает на второй круг.

— Три заведения на Пятой авеню в этом месяце не заплатили за защиту. Когда наши коллекторы пришли за деньгами, им сказали, что, может быть, им стоит платить семье Бенедетти. Может быть, Бенедетти лучше подходят для того, чтобы обеспечивать защиту.

Семья Бенедетти — одна из старейших мафиозных семей. Они существуют с пятидесятых годов и имеют тесные связи с полицией Нью-Йорка и профсоюзами. Они всегда были амбициозны и искали способы расширить своё влияние. А теперь они проверяют нас, чтобы понять, достаточно ли мы слабы, чтобы поддаться давлению.

— А третий? — Спрашиваю я.

— Он ещё хуже. — Ромео мрачнеет. — Винсент Калабрезе — один из наших капо, он в семье уже пятнадцать лет, вчера вечером провёл встречу с частью своей команды. Он не сказал мне об этом. Не согласовал с Данте. Просто собрал своих людей и начал обсуждать, достаточно ли сильна семья, чтобы сохранить наше нынешнее положение.

Капо ставит под сомнение авторитет дона. Это потенциальный раскол, который может привести к распаду всей организации, если не принять меры немедленно и решительно.

— Данте знает?

— Он знает. И он в ярости. — Ромео выпрямляется и смотрит мне прямо в глаза. — Он хочет, чтобы всё это прекратилось. Всё. До свадьбы, пока никто не понял, что мы уязвимы.

— Что он хочет, чтобы я сделал?

— Что угодно. — Голос Ромео становится тише. — Ты мой секундант, Лука. Я доверяю тебе в ситуациях, которые требуют определенного... уровня убеждения. Так что я даю тебе карт-бланш. Разберись с Росси. Разберись с деньгами за защиту. И разберись с Винсентом Калабрезе.

Груз ответственности ложится на мои плечи — тяжёлый и привычный... и желанный. Это то, что я умею делать и в чём я хорош: насилие и запугивание, умение дать понять, что за неуважение последуют последствия. В этом есть смысл, в отличие от всего остального в моей жизни.

— Мне нужна команда.

— Бери всех, кто тебе нужен. Витто и его людей — в доки, команду Тони — для сбора денег за защиту. А что касается Винсента... — Ромео делает паузу, его лицо мрачнеет. — Что касается Винсента, я хочу, чтобы ты занялся этим лично. Только ты. Никаких свидетелей, кроме тех, кому нужно увидеть, что происходит, когда ты ставишь под сомнение авторитет дона.

Я киваю. С Винсентом нужно поступить показательно, не обязательно убивать, но сломить его настолько, чтобы никто даже не думал последовать его примеру.

— Когда ты хочешь, чтобы это было сделано?

— Сейчас. Сегодня. До захода солнца я хочу, чтобы все в этом городе поняли, что семья Сирес не слаба. Что Данте Сирес по-прежнему самый опасный человек в Нью-Йорке. И что любой, кто думает иначе, получит очень болезненный урок.

* * *

Я начинаю с доков. Витто встречает меня у входа на грузовой терминал в восемь утра вместе с четырьмя своими лучшими людьми, все они солдаты, много лет служившие в семье, преданные и опытные, более чем способные постоять за себя в бою.

— Команда Росси пользовалась седьмым причалом, — говорит Витто, пока мы идём по терминалу мимо контейнеров, сложенных в три ряда, и погрузчиков, перемещающих поддоны с товарами. — Они привозили товар из-за границы, в основном героин, иногда кокаин, и распространяли его на нашей территории, не платя положенных сборов.

— Сколько товара?

— По приблизительным оценкам? За последний месяц — на два миллиона долларов.

От этой цифры у меня сжимается челюсть. Через наши доки прошло товара на два миллиона долларов, и мы не получили ни цента. Это не просто неуважение, это воровство в особо крупных размерах. — Сколько их там?

— Обычно четверо или пятеро. Они приходят около девяти, разгружают контейнеры и к полудню вывозят товар. — Витто смотрит на часы. — Должны быть здесь с минуты на минуту.

Мы занимаем позицию возле пирса 7, спрятавшись за штабелем контейнеров, и ждём. Утро холодное, ветер с воды такой сильный, что пробирает даже через куртку, но я почти не чувствую холода. Я полностью сосредоточен, мой разум ясен, как никогда с той ужасной ночи, когда Джулия рассказала мне правду. Это то, что мне нужно. Это то, что у меня хорошо получается.

В девять пятнадцать к пирсу 7 подъезжает чёрный фургон. Из него выходят пятеро мужчин в повседневной одежде, которая позволяет им слиться с толпой. Они двигаются с уверенностью людей, которые считают себя неприкасаемыми и думают, что могут действовать на территории Сиресы без последствий.

Сейчас они узнают, что это не так.

Я жду, пока они откроют заднюю дверь фургона и начнут выгружать коробки, и только потом выхожу из-за контейнеров. Витто и его команда окружают меня с двух сторон.

— Господа, — говорю я так, чтобы меня было слышно на весь пирс. — Кажется, вы заблудились.

Они замирают, не успев убрать руки с коробок, и широко раскрывают глаза, узнав меня. Один из них — коренастый парень с бритой головой и шрамом на левой щеке, приходит в себя первым.

— Мы не заблудились, — говорит он, стараясь говорить уверенно, но у него не очень получается. — Мы ведём дела.

— На территории Сиресы. Без разрешения. Не заплатив пошлину. — Я делаю шаг ближе и вижу, как его рука тянется к поясу, к пистолету, который, я знаю, у него с собой. — Это не то, что мы называем бизнесом. Мы называем это воровством.

— У семьи Росси есть договорённость...

— У семьи Росси ничего нет. — Я оборвал его, и мой голос стал холодным и решительным. — Они работают на Стейтен-Айленде. У них нет прав на Бруклин. И уж точно у них нет права перемещать продукцию через наши доки без нашего разрешения.

Коренастый парень оглядывается на своих товарищей, и я вижу, как он просчитывает ситуацию: пытается понять, смогут ли они выпутаться из этой передряги, одолеть нас и как-то исправить положение.

У них не получится.

— Вот что сейчас произойдёт. — Я делаю ещё один шаг вперёд. Вы оставите эти коробки там, где они стоят, вернётесь в свой фургон, и отправитесь на Стейтен-Айленд и передадите своему боссу, что если он ещё хоть раз... хоть раз, попытается вести дела на территории Сиресы, мы сожжём дотла всё его предприятие. Всё понятно?

У коренастого парня сжимаются челюсти, и я вижу, как на его лице борются ярость и унижение. Но он не настолько глуп, чтобы вступать в драку. Не тогда, когда он один против всех, да ещё и на нашей территории.

— Мы поняли, — наконец произносит он, цедя слова сквозь зубы.

— Хорошо. А теперь проваливайте отсюда.

Они идут к фургону, и на мгновение мне кажется, что на этом всё закончится. Они уедут, мы заберём товар, и на этом всё. Но потом коренастый парень останавливается и оборачивается ко мне.

— Ты ведь знаешь, что о тебе говорят, да? — В его голосе слышится насмешливое, жестокое презрение. — Говорят, что Лука Моретти попался в ловушку дочери дона, обрюхатил её и теперь тебя заставляют жениться на ней, как какого-то придурка, и, что Ромео, которого все боялись, попался на удочку избалованной богатой девчонки.

Эти слова разрушают профессиональную отстранённость, которую я сохранял, обнажая скрытую рану. И вдруг я перестаю думать об организационной политике или территориальных спорах.

Я думаю о Джулии, о лжи, предательстве и о том, как она смотрела на меня в том клубе, словно я был всем, чего она когда-либо хотела, хотя сама собиралась выйти замуж за другого. Я думаю о том, как она разрушила всё и загнала меня в ловушку, которую я не выбирал.

И я думаю о том, что этот кусок дерьма стоит передо мной, насмехается надо мной и использует мою личную трагедию как оружие.

Ярость, которая уже несколько дней тлеет под спудом, ярость, которую я пытался контролировать и направить в конструктивное русло, вырывается наружу.

Я действую, не успев осознать, что принимаю решение, и сокращаю расстояние между нами в три длинных шага. Коренастый парень видит, что я иду на него, и тянется за пистолетом, но не успевает. Я хватаю его за запястье, выворачиваю, пока не слышу хруст кости, и пистолет выпадает из его обмякших пальцев, со стуком упав на бетон.

Он издаёт высокий, почти животный крик и пытается вырваться, но я не даю ему этого сделать. Я бью его кулаком в лицо, чувствуя, как под костяшками пальцев хрустит его нос, и ощущая на руке горячую кровь.

Он падает, и я наваливаюсь на него, прижимая коленом к земле. Мои кулаки продолжают молотить его по лицу, рёбрам, животу, и каждый удар доставляет мне удовольствие, почти сексуальное по своей интенсивности. Я чувствую, как возбуждаюсь, адреналин бурлит во мне.

Это контроль. Это власть. Это единственное, на что я действительно могу повлиять в своей жизни.

— Лука. — Голос Витто раздаётся откуда-то сзади меня. — Лука, хватит.

Но этого недостаточно. Я хватаю коренастого парня за воротник, приподнимаю и бью его головой о бетон — раз, два, а потом ещё раз. Каждый удар сопровождается влажным хлюпаньем.

— Хочешь поговорить обо мне? Хочешь распускать слухи, шутить и делать вид, что хоть что-то понимаешь? — Я бью его ещё раз, и на этот раз чувствую, как под моим кулаком хрустит его скула. Кровь хлещет у него из носа и рта, глаза начинают опухать.

— Лука. — Снова раздаётся голос Витто, теперь ближе. — С ним покончено. Ты доказал свою правоту.

Я смотрю на изуродованное лицо парня, на кровь, растекающуюся под его головой. Его тело обмякло и перестало сопротивляться, и что-то во мне наконец пробивается сквозь ярость.

Я встаю, мои руки трясутся, костяшки пальцев разбиты в кровь, и я смотрю на остальных четверых солдат Росси. Они застыли на месте, их лица бледны от ужаса, глаза широко раскрыты от того, что я сделал с их товарищем.

— Уберите его отсюда. Отвезите его в больницу. И передайте своему боссу, что бывает, когда люди проявляют неуважение к семье Сирес, и что бывает, когда люди думают, что мы слабаки.

Двое из них бросаются выполнять приказ, хватают парня под руки и тащат к фургону, пока остальные трясущимися руками собирают коробки с товаром. Через две минуты они уезжают, и фургон с визгом шин срывается с места.

Повисшую тишину нарушает лишь плеск воды о причал и слабый ветер. Витто и его команда смотрят на меня с выражением, которое я не могу понять, в нём есть и уважение, и страх. А я стою посреди пирса № 7, с кровью на руках и привкусом меди во рту, и понимаю, что мне это понравилось.

Я избивал людей, пытал их и убивал, и всё это ради семьи Сирес, но никогда раньше не получал от этого такого удовольствия. Всё моё тело пульсирует от адреналина, требуя другого вида разрядки. Мышцы напряжены, член твёрд, удовлетворение пронизывает меня насквозь.

Мне нравилось причинять ему боль. Нравилось, как ломались его кости под моими кулаками. Мне нравилась эта власть и контроль, от которых я чувствовал себя хозяином положения, в то время как всё остальное в моей жизни выходило из-под контроля.

— Охраняйте это место, — говорю я Витто бесцветным голосом. Я хочу, чтобы за этим пирсом следили двадцать четыре часа в сутки. Если кто-нибудь из семьи Росси появится здесь снова, я хочу знать об этом немедленно.

— Да, сэр.

Ситуация с деньгами за охрану требует иного подхода. Три предприятия, которые не заплатили — ресторан, химчистка и небольшой продуктовый магазин, принадлежат людям, которые платили семье Сирес в течение многих лет. Они не пытаются бросить нам вызов из-за амбиций или жадности. Они напуганы. Они считают нас слабыми и подстраховываются, пытаясь понять, какая семья выйдет из игры победительницей. Я беру с собой Тони и двух его коллекторов, и мы начинаем с ресторана.

Это небольшое итальянское заведение на Пятой авеню, семейный бизнес, существующий уже тридцать лет и предлагающий те же блюда, которые чья-то бабушка привезла с Сицилии. Когда мы входим, за стойкой стоит владелец — мужчина по имени Сэл Бернардини. Я вижу, как на его лице мелькает страх, когда он меня узнает.

— Мистер Моретти, — говорит он нарочито нейтральным тоном. — Чем могу вам помочь?

— Вы можете заплатить то, что должны. — Я не сажусь и не делаю вид, что пришёл просто так. — Сэл, ты уже три недели не платишь за защиту. Это неприемлемо.

Он вытирает руки о фартук нервным жестом, который говорит мне всё, что мне нужно знать о его душевном состоянии.

— У меня были некоторые проблемы с поступлением наличности. Экономика, знаете ли, была сложной...

— Чушь собачья, — жёстко оборвал я его. — Ты платил нам вовремя в течение пятнадцати лет. Твой бизнес не изменился. Изменилось то, что ты считаешь, что семья Бенедетти — лучший выбор. Что, может быть, они сильнее нас.

С его лица сходят все краски.

— Нет, мистер Моретти, я бы никогда…

— Не ври мне, Сэл. Я знаю, что Бенедетти заискивают с тобой. Я знаю, что они намекали, что, может быть, тебе будет лучше под их защитой. И я знаю, что ты об этом подумывал.

Он запинается, пытаясь что-то сказать.

— Они сказали… они сказали, что, возможно, у семьи Сирес какие-то внутренние проблемы. Что, возможно, было бы разумно иметь запасные варианты.

— И что ты думаешь теперь? — Я делаю шаг ближе и вижу, как он съёживается. Его руки начинают дрожать. — Ты думаешь, мы слабые? Думаешь, мы не сможем тебя защитить?

— Нет, сэр. Я просто… я испугался. — Я не знал, что делать.

— Вот что ты сделаешь. — Я прислоняюсь к стойке, и мой голос становится тише. — Ты заплатишь всё, что должен. Заплатишь сейчас. И никогда, никогда больше не вздумай переметнуться к другой семье. Потому что если ты это сделаешь, если ты хотя бы подумаешь об этом, я вернусь сюда и сожгу этот ресторан дотла вместе с тобой. Ты понял?

— Да, сэр. Я понял.

— Хорошо. Тони?

Тони делает шаг вперёд, и Сэл, суетясь, открывает кассу и дрожащими руками достаёт пачку купюр. Он отсчитывает деньги — плату за три недели плюс немного сверху, что, как я понимаю, является извинение и протягивает их Тони.

— Спасибо, что продолжаешь с нами работать, Сэл, — говорю я, выпрямляясь. — Я рад, что мы смогли прояснить это недоразумение.

Мы повторяем этот процесс в химчистке и продуктовом магазине, и каждый раз результат один и тот же: сначала страх, потом подчинение и, наконец, понимание того, что семья Сирес не из тех, кого можно бросить без последствий.

К тому времени, как мы заканчиваем, уже почти полдень, и я совершенно измотан. Насилие в доках принесло мне временное облегчение, на мгновение дало ощущение контроля над ситуацией, но теперь оно проходит, и остаётся лишь тупая боль от осознания того, что мне придётся вернуться домой и взглянуть в лицо реальности. Реальности с Джулией.

Но я ещё не закончил. Мне нужно решить ещё одну проблему.

Винсент Калабрезе.

Я нахожу Винсента в социальном клубе в Бруклине — месте, где мафиози собираются, чтобы выпить эспрессо, поиграть в карты и обсудить дела, которые не принято обсуждать в более людных местах. Уже середина дня, и в клубе почти никого нет, кроме Винсента и двух его подручных. Они выглядят как амбициозные молодые парни, которые всегда ищут возможности подняться по карьерной лестнице.

Винсент видит, что я вхожу, и на его лице мелькает выражение, пока он пытается понять, что делать: бежать, драться или попытаться уговорить меня не делать того, что я собираюсь сделать.

— Лука, — говорит он, вставая. — Я тебя не ждал.

— Я знаю. В этом-то и дело. — Я прохожу дальше в клуб, а Тони и его люди занимают позиции у двери, блокируя выход. — Нам нужно поговорить, Винсент. О вчерашней встрече, которую ты провёл.

Выражение его лица не меняется, но я вижу, как напрягаются его плечи, как сжимаются в кулаки руки.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Не оскорбляй мой интеллект. Ты собрал свою команду, не посоветовавшись с Ромео или Данте. Ты говорил о том, достаточно ли сильна семья, чтобы сохранить наше положение. Ты поставил под сомнение авторитет дона. — Я останавливаюсь в нескольких футах от него, достаточно близко, чтобы он видел кровь на моих костяшках, оставшуюся с сегодняшнего утра. — Это не просто неуважение, Винсент. Это предательство.

— Я просто говорил, просто высказывал опасения, которые есть у многих...

— У многих? — Я делаю ещё один шаг вперёд. — Кто ещё ставит под сомнение авторитет Данте? Кто ещё считает, что семья слаба?

— Я не говорил, что он слабый. Я сказал...

— Я знаю, что ты сказал, — мой голос становится тише, и даже я слышу в нём лёд. — И я знаю, почему ты это сказал. Ты думаешь, что раз дочь Данте забеременела и ей пришлось выйти замуж за одного из его солдат, значит, он потерял контроль, значит, он уязвим. Может быть, у кого-то амбициозного появится шанс сделать свой ход.

Винсент сжимает челюсти, и я вижу ярость в его глазах. Он злится из-за того, что его поймали, и из-за того, что я ему противостоял.

— Я был верен этой семье пятнадцать лет, — говорит он с ноткой отчаяния в голосе. — Я заслужил право высказывать свои опасения...

— Ты ничего не заслужил. — Я стою так близко, что чувствую запах кофе в его дыхании и вижу, как на его лбу выступают капли пота. — Ты капо, потому что Данте позволяет тебе быть капо. У тебя есть власть, потому что он даёт тебе власть. И в тот момент, когда ты об этом забываешь, когда начинаешь думать, что имеешь право оспаривать его решения, ты становишься обузой.

— И что ты собираешься делать? — Цедит сквозь зубы Винсент, демонстрируя поразительное упрямство для человека, который мог бы быть уже мёртв, если бы я этого захотел. — Убить меня? На глазах у свидетелей? Это решит все твои проблемы?

— Я не собираюсь тебя убивать. — Я медленно и холодно улыбаюсь, и он вздрагивает, его глаза расширяются от страха. — Это было бы слишком просто. Слишком быстро. Нет, Винсент, я хочу, чтобы ты понял, что бывает, когда ты ставишь под сомнение авторитет дона.

Я двигаюсь быстрее, чем он успевает среагировать, и мой кулак врезается ему в солнечное сплетение с такой силой, что он сгибается пополам. Он задыхается, пытаясь вдохнуть, и я хватаю его за шею и швыряю лицом на стол. От удара раздаётся звук, похожий на выстрел, и я чувствую, как от силы удара у него ломается нос. Кровь заливает стол и карты, разложенные для игры, и мои руки.

Винсент пытается подняться и дать отпор, но я не позволяю ему. Я хватаю его за правую руку — ту, которой он держит пистолет, заключает сделки, пожимает руки людям, которых должен вести за собой, и прижимаю её к столу, не давая пошевелиться.

— Ты хочешь усомниться в авторитетах? — Мой голос звучит совершенно спокойно и сдержанно, совсем не так, как я себя чувствую на самом деле, от прилива адреналина у меня почти кружится голова, так приятно снова быть у руля. — Ты хочешь выразить своё недовольство? Позволь мне дать тебе повод для беспокойства.

Я беру со стола тяжёлую стеклянную пепельницу и со всей силы опускаю её на его руку.

Звук ломающихся костей разносится по клубу, как треск фейерверков. Винсент кричит от боли, и двое его подручных бросаются вперёд. Тони и его люди тут же достают пистолеты, давая понять, что любой, кто попытается вмешаться, окажется в таком же положении.

Я бью Винсента по руке снова и снова. С каждым ударом ломаются все новые кости, а его пальцы превращаются в месиво из крови и раздробленных хрящей. К тому времени, как я заканчиваю, его рука выглядит так, будто её пропустили через мясорубку.

Он рыдает, уткнувшись лицом в стол, его тело сотрясается от боли и шока. Я бросаю пепельницу и хватаю Винсента за волосы, заставляя посмотреть на меня.

— Ты больше не капо, — тихо говорю я. — Ты больше не принимаешь решения, не руководишь людьми, не обладаешь никакой властью в этой организации. Отныне ты солдат. Ты выполняешь приказы. Ты делаешь то, что тебе говорят. И если ты ещё хоть раз поставишь под сомнение авторитет Данте, я вернусь и закончу начатое. Ты понял?

Он отчаянно кивает, кровь и слёзы текут по его лицу, искалеченная рука прижата к груди.

— Хорошо. — Я отпускаю его и отступаю на шаг, глядя на двух членов его команды. — Отвезите его в больницу. Скажите им, что с ним произошёл несчастный случай. И убедись, что все в этой организации знают, что происходит, когда ты забываешь о своём месте.

Я выхожу из клуба, Тони и его люди следуют за мной.

* * *

В тот же вечер в шесть я доложил Ромео о проделанной работе, встретившись с ним в его кабинете в доме Сирес. Данте тоже был там, он сидел в одном из кожаных кресел у окна со стаканом виски в руке.

— Дело сделано, — говорю я без предисловий. — Семья Росси больше не будет работать на нашей территории. Плата за защиту собрана. И Винсент Калабрезе понимает, что за сомнение в твоих полномочиях последуют последствия.

Ромео кивает с мрачным выражением лица.

— Насколько все плохо?

— Солдат Росси, с которым я имел дело, лежит в больнице со сломанными рёбрами и черепной травмой. Он выживет, но не забудет. У Винсента Калабрезе раздроблена рука. Его понизили до рядового. И всё, кто видел, что произошло, понимают, что семья Сирес не из слабых.

Данте медленно потягивает свой скотч, не сводя с меня пристального взгляда, от которого у меня мурашки бегут по коже.

— Тебе это понравилось, — говорит он наконец. — Насилие. Я вижу это по твоим глазам.

Его наблюдение настолько точное и хлёсткое, что я не знаю, что ответить. Потому что он прав. Мне это понравилось. Мне нравилась власть и контроль, то, что я чувствовал себя ответственным за что-то, в то время как всё остальное в моей жизни разваливалось на части.

— Это было необходимо, — говорю я наконец.

— Необходимость и удовольствие не исключают друг друга. — Данте встаёт и подходит ближе, и мне приходится подавлять желание отступить. — Ты злишься, Лука. В ярости. И ты направляешь этот гнев в свою работу. Это хорошо, это делает тебя эффективным и опасным, именно такой человек нужен нашей организации. Но гнев — это инструмент. Ты должен контролировать его, а не позволять ему контролировать тебя. Потому что, если ты потеряешь контроль, если позволишь гневу полностью завладеть собой, ты станешь обузой, а не ценным сотрудником. Ты понимаешь?

Я резко киваю.

— Да, сэр.

— Хорошо. — Он возвращается в кресло и жестом отпускает меня. — Ромео, введи его в курс дела по поводу Маркези.

Выражение лица Ромео становится мрачным.

— Мы откладываем операцию. Прежде чем выступать против семьи Маркези, нужно разобраться с внутренней нестабильностью. Мы не можем позволить себе вести борьбу на два фронта.

Я сжимаю зубы. Если бы я не связался с Джулией, если бы не позволил чувствам взять верх над разумом, ничего этого не произошло бы. Операция «Маркези» продвигалась бы вперёд. Организация была бы стабильна. И я бы не стоял здесь с кровью на руках и ужасным осознанием того, что навредил семье, которую поклялся защищать.

— Сколько времени? — Спрашиваю я.

— Пока не состоится свадьба и всё не уляжется. Пока все не поймут, что семья Сирес по-прежнему является самой могущественной организацией в Нью-Йорке. Мы вернёмся к ситуации с Маркези через несколько месяцев, когда укрепим свои позиции.

Я сжимаю кулаки, думая о том, что ждёт меня в эти несколько месяцев: несколько месяцев жизни с Джулией, притворяясь счастливой парой, наблюдая, как её живот растёт вместе с моим ребёнком, и пытаясь понять, как прожить этот день, не сойдя с ума.

— Понял, — говорю я.

— Ты свободен, — говорит Данте. — Отдохни. Ты выглядишь ужасно.

Я выхожу из кабинета и иду по дому, мимо комнат, в которых я провёл столько времени за эти годы, мимо мест, где я смеялся с Ромео, ел за одним столом с этой семьёй, делил с ними кров и планировал операции, чувствуя себя частью чего-то важного.

Сегодня я не вернусь в свою квартиру. Я не собираюсь сидеть в одиночестве в темноте и думать обо всём, что я потерял. Я иду в спортзал. Буду бить по боксёрской груше до тех пор, пока руки не будут слишком сильно повреждены, чтобы продолжать. Я буду изматывать своё тело до тех пор, пока оно не будет слишком измотано, чтобы чувствовать что-то, кроме физической боли.

Это единственное, что работает, единственное, что хоть как-то облегчает постоянную боль от осознания того, что я оказался в ловушке жизни, которую не выбирал, и вот-вот женюсь на женщине, которую не могу простить.

Через три дня я женюсь на Джулии Сирес. Я проведу остаток жизни в браке с ней. И единственный способ пережить это — с головой уйти в работу и направить свою ярость в продуктивное русло.

Это не та жизнь, о которой я мечтал, но это единственная жизнь, которая у меня осталась. И я позабочусь о том, чтобы все в этом городе поняли: Лука Моретти — правая рука Ромео, человек, попавший в ловушку из-за дочери дона, по-прежнему самый опасный человек из всех, кого они когда-либо встречали.