ЛУКА

Я делаю три шага по коридору, и ноги меня подводят. Я хватаюсь за стену, чтобы не упасть, и пытаюсь вспомнить, как дышать. Из-за стен доносится музыка из клуба — басы, которые вторят моему сердцебиению, голоса, которые звучат так, будто доносятся из-под воды.

Джулия. Это была Джулия.

Эта мысль не даёт мне покоя, отказываясь становиться реальностью. Если это правда, то всё остальное, каждое мгновение, каждое прикосновение, каждое слово, становится чем-то совершенно иным.

Я вижу её лицо у себя в голове. Не то лицо, которое я только что видел, с мокрыми от слёз глазами, отчаянное и до боли знакомое, а лицо Валентины. Женщины, с которой я познакомился в ту первую ночь. Рыжий парик, яркий макияж, уверенная улыбка. Только это была не Валентина.

Это никогда не была Валентина.

Это всегда была Джулия, переодетая, притворяющаяся кем-то другим и лгущая мне каждым вздохом, каждым поцелуем, каждым разом, когда она впускала меня в своё тело. Мой желудок сжимается, и мне приходится закрыть глаза, чтобы не поддаться приступу тошноты.

Первая ночь. В ту первую ночь, когда я подумал... Боже, я подумал, что она именно то, что мне нужно. Кто-то анонимный. Кто-то безопасный. Кто-то, кто не был Джулией, мать её, Сирес. Но она была.

Все это время она была ею.

Я помню, как она замешкалась, когда я спросил, как её зовут. Она немного помолчала, прежде чем сказать: «Валентина». Я подумал, что она нервничает, стесняется, не уверена в себе и, может быть, немного боится того, что мы собираемся сделать. Но дело было не в нервах. Она выбирала, какую ложь мне сказать.

И я лишил её девственности. Чёрт. Всё, что я принимал за нерешительность и нервозность, на самом деле было её попытками понять, что делать. В тот первый раз…

Это был её первый раз.

У меня трясутся руки. Я прижимаюсь к стене, пытаясь успокоиться, остановить дрожь, которая распространяется по всему телу. В голове прокручиваются все наши разговоры, обретая жестокую ясность.

— Расскажи мне что-нибудь настоящее. Что-нибудь правдивое о себе.

Она сказала мне, что чувствует себя в ловушке. Я думал, она хочет показаться ранимой, что она позволяет мне заглянуть ей в душу, но это была правда Джулии, а не Валентины. Она описывала свою собственную жизнь, свою собственную тюрьму, свою отчаянную потребность в спасении. А я был слишком слеп, чтобы это заметить.

— У меня никогда не было никого другого. Только ты. — Я помню, какие чувства вызвали у меня эти слова — собственнические, желание защитить, как будто я нашёл что-то драгоценное, что принадлежит только мне. Но это тоже была ложь. Я знаю, что Джулия ни с кем не была, кроме меня, но всё это время у неё был кто-то ещё. Она использовала меня, чтобы… чтобы что? Чтобы убедиться, что Алессандро не был её первым мужчиной? Чтобы отомстить ему и своему отцу за то, что они заставили её выйти замуж? Она использовала меня, а я…

У меня сдавило грудь, стало трудно дышать. Я хотел Джулию. Я так сильно её хотел, что это разрушало меня изнутри. И она была моей.

Она была моей почти во всех смыслах, а я, чёрт возьми, даже не подозревал об этом.

Я помню, как двигалась Валентина. Как она прикасалась ко мне. Какие звуки она издавала, когда я был в ней. Как она смотрела на меня, словно я был всем, чего она когда-либо хотела. Это была Джулия.

Руки Джулии на моей коже. Тело Джулии подо мной. Женщина, которой я был одержим много лет, была совсем рядом, а я был слишком глуп, чтобы её узнать.

Мои руки сжимаются в кулаки. Дрожь усиливается. Я чувствую, как во мне нарастает ярость: горячая, неистовая и всепоглощающая. Она солгала.

Она солгала мне в лицо, заставила признаться в том, чего я никогда бы не сказал, если бы знал, кто она такая, заставила меня прикоснуться к ней так, как я никогда бы не осмелился, заставила меня влюбиться в ту, кого не существовало.

Джулия прекрасно знала, кто я такой — солдат, убийца, человек, поклявшийся в верности её отцу. Она знала всё это, но всё равно позволила мне поверить, что я исповедуюсь перед незнакомкой. Предательство было настолько изощренным, что я едва могу в это поверить.

Каждый наш интимный момент, каждый раз, когда я открывался ей, каждый раз, когда я ослаблял бдительность, она лгала. Она играла роль. Она манипулировала мной, заставляя делать то, чего я никогда бы не сделал, если бы знал правду.

Коридор качается, и мне приходится прислониться к стене, пока не пройдёт головокружение. Сестра Ромео. Эти слова эхом отдаются в моей голове, как смертный приговор. Я трахал сестру Ромео, человека, который мне ближе, чем родной брат, который доверил мне свою жизнь, безопасность своей семьи, защиту людей, которых он любит больше всего на свете, а я предал это доверие.

Я помню, как Ромео спросил меня, всё ли со мной в порядке, заметив, что что-то не так. И я солгал ему. Сказал, что со мной всё хорошо, хотя внутри меня всё разрывалось от того, что я влюбился в женщину, которую, как мне казалось, у меня никогда не будет.

Но она у меня была. Она была у меня, а я даже не подозревал, и теперь…

Теперь Ромео имеет полное право меня убить.

Эта мысль должна была бы напугать меня, заставить бежать, исчезнуть, оказаться как можно дальше от семьи Сирес. Но я чувствую только ярость. Потому что это сделала она. Она поставила меня в такое положение. Она сделала меня соучастником предательства, на которое я не соглашался, которого не хотел и которого не выбрал бы, будь у меня хоть малейшая возможность.

У меня так сильно трясутся руки, что приходится засунуть их в карманы. Насилие, которое я подавлял в себе все эти месяцы, ярость, которая нарастала каждый раз, когда я видел её с Алессандро, каждый раз, когда мне приходилось стоять и делать вид, что мне всё равно... всё это вырывается наружу, и я сам себе не доверяю.

Я пытаюсь сообразить. Валентина была выдумкой. Персонаж, которого Джулия создала, чтобы манипулировать мной и получить желаемое. А чего она хотела?

Этот вопрос заставляет меня замереть. Какова была её конечная цель? Чего она добивалась, обманывая меня все эти месяцы? Ей это казалось забавным? Получала ли она какое-то удовольствие, наблюдая за тем, как я влюбляюсь в неё, не подозревая, кто она на самом деле? Или дело было в чем-то другом?

Прежде чем принять осознанное решение, я иду по коридору обратно к двери. Я тянусь к ручке.

Я должен уйти. Должен уйти и никогда не оглядываться: пусть она сама разбирается с последствиями своего обмана. Но я не могу.

Её слова эхом отдаются в моей голове с тех пор, как я ушёл: «Есть кое-что ещё. Кое-что, что тебе нужно знать».

Что ещё может быть? Какую ещё бомбу она может сбросить, чтобы всё стало ещё хуже?

Я толкаю дверь. Она сидит на полу, прислонившись спиной к кровати, обхватив себя руками и уткнувшись лицом в колени. Она поднимает голову, когда я вхожу, и надежда, вспыхнувшая на её лице, вызывает у меня желание что-нибудь разбить.

— Лука...

— Не надо. — Мой голос звучит холодно, но за ним скрывается ярость, от которой воздух между нами становится опасным. — Не произноси моё имя так. Как будто у тебя есть на это право.

Она вздрагивает.

— Пожалуйста. Я могу объяснить…

— Что именно объяснить? — Я закрываю за собой дверь, и этот звук заставляет её подпрыгнуть. — Объяснить, почему ты лгала мне несколько месяцев? Объяснить, как ты позволила мне признаться в вещах, которые я никогда бы не сказал, если бы знал, кто ты такая? Объяснить, как ты манипулировала мной, заставляя предать всё, чему я клялся в верности?

— Всё было не так...

— Тогда как, Джулия? — Я чуть не выплюнул её имя. — Скажи мне. Помоги мне понять, как всё это могло быть чем-то иным, кроме тщательно продуманного обмана.

Она снова плачет, слёзы струятся по её лицу, всё тело дрожит.

— Я люблю тебя. Я любила тебя много лет и не знала, как ещё...

— Ты любишь меня. — Слова звучат глухо и пусто. — Ты любишь меня, поэтому решила мне солгать. Чтобы создать фальшивую личность, соблазнить меня и позволить мне влюбиться в ту, которая даже не существует.

— Она существует! Я существую! Всё, что я тебе говорила, было правдой.

— Кроме твоего имени. Кроме того, кто ты. Кроме всего, что действительно имеет значение.

Я подхожу ближе, и она вжимается в кровать. Хорошо. Она должна бояться. Должна точно понимать, что она натворила.

— Ты хоть представляешь, во что ты меня втравила? — Мой голос становится громче, я теряю контроль. — Ты сестра Ромео. Ты дочь дона. Ты женщина, которую я должен защищать, а не трахать. И ты заставила меня... ты заставила меня...

— Прости, — шепчет она. — Мне так жаль. Я не хотела...

— Что значит «не хотела»? Не хотела врать? Не хотела мной манипулировать? Не хотела ставить меня в положение, когда твой брат будет иметь полное право убить меня, когда узнает?

— Мы можем...

— Что мы можем? — Я нависаю над ней, и я вижу страх в её глазах, вижу, как она пытается сжаться, спрятаться. — Мы можем продолжать лгать? Мы можем продолжать делать вид, что ничего не произошло? Мы можем просто вернуться к тому, что было раньше?

— Нет. Я знаю, что не можем. Но мы можем...

— Нет никаких «мы», Джулия. И никогда не было. Потому что женщины, в которую я влюбился, не существует. Это был всего лишь образ, который ты создала, чтобы получить желаемое.

— Это неправда...

— Тогда что же правда? — Я присаживаюсь на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и от этого движения она ещё сильнее прижимается к кровати. — Скажи мне. Что из этого было по-настоящему?

— Всё. Каждый момент, который мы разделили, каждое слово, которое я сказала, — всё это было по-настоящему. Мне просто… мне нужно было быть кем-то другим. Кем-то, кто мог бы быть с тобой.

— Поэтому, ты солгала.

— Да. Я солгала о своём имени. Но всё остальное…

— Всё остальное было построено на этой лжи. — У меня снова трясутся руки. Я чувствую, как во мне нарастает ярость, чувствую, что вот-вот полностью потеряю контроль. — Каждый раз, когда ты прикасалась ко мне. Каждый раз, когда ты впускала меня в себя. Всё это было построено на обмане. Чёрт, Джулия, я лишил тебя девственности, а даже не знал об этом!

Она отшатывается.

— Я люблю тебя. — Её голос срывается. — Это не ложь.

— Не смей мне такое говорить, — рычу я. — Не смей говорить, что любишь меня, после того, что ты сделала.

— Лука, пожалуйста...

— Ты лишила меня выбора. Ты лишила меня выбора всеми возможными способами. Ты решила, что я влюблюсь в тебя. Ты решила, что я предам свою клятву верности твоей семье. Ты решила, что я стану соучастником этой... этой грёбаной катастрофы. И ты сделала всё это, не спросив меня. Не дав мне возможности высказаться о том, как я хочу распорядиться своей жизнью.

— Я знаю. Я знаю, и мне жаль...

— Извинениями ничего не исправишь. Сожаление не меняет того факта, что ты лгунья и манипулятор. Сожаление не меняет того факта, что женщины, в которую я влюбился, не существует.

— Она существует. Я здесь, рядом с тобой…

— Нет, — резко обрываю я. — Ты та женщина, от которой мне следовало держаться подальше. И ты не… ты не Валентина.

Это имя повисает в воздухе между нами. Призрак той, кого никогда не существовало.

— Есть кое-что ещё, — говорит она таким тихим голосом, что я едва её слышу. — Я беременна.

От этих слов у меня перехватывает дыхание.

— Что?

— Я беременна. Я пыталась тебе сказать, но...

Внутри меня нарастает ярость. Она не громкая и не жестокая. Она просто холодная и опустошающая.

— Ты беременна. И только сейчас мне об этом говоришь. — Каждое слово, слетающее с моих губ, звучит глухо и холодно.

Ещё больше слёз катится по её щекам.

— Я пыталась сказать тебе раньше. Сегодня вечером я собиралась...

— Как давно ты узнала?

— С тех пор, как мы были здесь в последний раз. У меня не было месячных, и я сделала тест, и...

Я пристально смотрю на неё.

— Ты знала … прошло почти две недели с тех пор, как ты носишь моего ребёнка, и ты не подумала, что я должен был узнать об этом немедленно?

— Я была напугана. Я не знала, как тебе сказать...

— Поэтому ты просто продолжала лгать. Продолжала играть в свою маленькую игру. Продолжала притворяться, что всё в порядке, пока носила моего ребёнка и планировала выйти замуж за другого мужчину.

— Я не собиралась выходить замуж за Алессандро. Я не могу. Не сейчас...

— Почему? — Вопрос прозвучал резко. — Потому что ты беременна? Потому что у тебя наконец появилась причина отменить свадьбу, которая не связана с признанием, что ты трахалась с одним из солдат своего отца?

Она вздрагивает, как будто я её ударил.

— Это несправедливо...

— Справедливо? — Это слово срывается почти на крик. — Ты хочешь поговорить о справедливости? Ты лгала мне несколько месяцев. Ты заставила меня влюбиться в тебя. Ты сделала меня соучастником предательства всего, чему я присягал на верность. А теперь ты говоришь, что беременна, заманив меня в ловушку, подарив ребёнка, о котором я ничего не знал, и хочешь, чтобы я говорил о справедливости?

— Я тебя не заманивала в ловушку...

— Да, заманивала. — Я резко встаю, и на этот раз она не вздрагивает, а просто смотрит на меня своими до боли знакомыми глазами. — Ты загнала меня в ловушку жизни, которую я не выбирал. В отношения, построенные на лжи, и в роль отца, хотя я ни на что из этого не соглашался.

— Ты не обязан в этом участвовать. Если ты не хочешь…

— Не надо. — Я стискиваю зубы. — Не смей даже думать, что я брошу собственного ребёнка. Не смей использовать это как проверку, чтобы понять, хороший ли я человек.

— Я не...

Мои руки так сильно трясутся, что приходится сжать их в кулаки.

— Ты решила, что я в тебя влюблюсь. Ты решила, что я нарушу свою клятву. Ты решила, что я стану отцом. И ты сделала всё это, не спросив меня. Не дав мне права голоса в том, что происходит в моей жизни.

— Прости меня. — Она рыдает, всё её тело дрожит. — Мне так жаль. Я не хотела, чтобы всё так вышло...

— Но, ты это сделала. — Каждое слово звучит как лёд. — Ты хотела, чтобы всё это произошло. Ты спланировала это. Ты организовала это. Ты создала Валентину специально, чтобы заставить меня влюбиться в тебя. А теперь ты беременна и думаешь, что это всё исправит, и я собираюсь простить тебя, потому что у нас будет общий ребёнок.

— Я так не думаю. Я просто... мне нужно, чтобы ты знал. Мне нужно было, чтобы ты понял...

— Я прекрасно понимаю. Я понимаю, что ты лгунья. Что ты манипуляторша, которая лишила меня самостоятельного выбора. И я понимаю, что не хочу иметь с тобой ничего общего.

— Лука, пожалуйста...

— Не надо... — Мой голос срывается, мне приходится остановиться и перевести дыхание, чтобы выдавить из себя слова сквозь ярость. — Не усугубляй ситуацию.

— А как же ребёнок?

Этот вопрос заставляет меня замереть. Я смотрю на неё, вижу, что она всё ещё сидит на полу, прижав руку к животу, а в её глазах отчаяние и мольба.

— Я не знаю. — Я провожу рукой по волосам, чувствуя, что вот-вот сорвусь. — Я не знаю, что теперь делать. Я даже не знаю, как находиться с тобой в одной комнате...

Я останавливаюсь.

— Мне нужно время, — говорю я наконец. — Мне нужно время, чтобы понять, что, блядь, мне со всем этим делать.

— Сколько времени?

— Не знаю.

— Свадьба через...

— Я знаю, когда, черт возьми, когда твоя грёбаная свадьба.

Лицо Джулии снова искажается от боли.

— Я не могу выйти за него замуж. Не сейчас. Не с...

— Тогда не делай этого. — Слова звучат грубо. — Прекрати это. Скажи своему отцу правду. Разберись с последствиями своего обмана. Но не жди, что я спасу тебя. Не жди, что я вмешаюсь и исправлю созданную тобой неразбериху.

— Я не прошу тебя спасать меня. Я просто прошу тебя...

— О чём? Простить тебя? Притвориться, что этого никогда не было? Поиграть в счастливую семью с женщиной, которая лгала мне несколько месяцев?

— Дать мне шанс объясниться. Чтобы я могла показать тебе, что то, что у нас было, было настоящим...

— Это было ненастоящим. Я качаю головой. — Это никогда не было настоящим. Потому что всё было построено на лжи. И я больше не знаю, стоит ли доверять твоим словам.

— Лука. — Её голос тихий и прерывистый. — Я люблю тебя.

Я смотрю на неё, на Джулию Сирес, лишённую своей маскировки, своей лжи, всего, кроме правды, которую она должна была сказать мне с самого начала.

— Я тебе не верю.