ДЖУЛИЯ

Я репетирую слова перед зеркалом в ванной, моё лицо бледное и осунувшееся в резком свете флуоресцентных ламп.

— Лука, мне нужно тебе кое-что сказать. Прежде чем ты отреагируешь, выслушай меня.

Нет. Слишком официально. Слишком отстранённо.

— Я должна была сказать тебе кое-что с самого начала. Кое-что важное.

Уже лучше. Но всё равно не то.

Я пытаюсь снова, так сильно сжимая край раковины, что белеют костяшки пальцев.

— Меня зовут Джулия. Меня всегда звали Джулия. Валентины не существует — это просто имя, которое я использовала, потому что боялась. Потому что мне нужно было быть рядом с тобой, а другого способа я не знала.

Слова звучат неубедительно. Как мне объяснить, что я неделями обманывала его? Как мне дать ему понять, что всё, что было между нами, было по-настоящему, даже если имя, которое я ему дала, было вымышленным? Я представляю его лицо, когда говорю ему об этом. Пытаюсь представить момент узнавания, шок, гнев. Я готовлюсь к худшему, отчаянно надеясь на лучшее.

Может быть, сначала он разозлится. Это естественно. Ожидаемо. Но потом он поймёт. Он поймёт, что я сделала это, потому что люблю его, потому что любила его много лет, потому что быть Валентиной — единственный способ быть с ним.

А потом я расскажу ему о ребёнке.

Это всё изменит. Так и должно быть. Мы больше не просто двое — мы станем семьёй. Для него это важно... Он поймёт, что, как бы всё ни начиналось, это выход. Я не могу объяснить, почему с каждым днём чувствую, как он отдаляется от меня, кроме того, что предстоящая свадьба разрушает его так же, как и меня.

Я делаю вдох, смотрю в зеркало и пробую снова.

Всю неделю я репетирую разные варианты. В душе, пока одеваюсь, во время бесконечных свадебных встреч, которыми наполнены мои дни. Я повторяю слова до тех пор, пока они не начинают звучать гладко и естественно, пока я не могу произносить их без дрожи в голосе.

— Я беременна от тебя. Я знаю, что это шок, но мне нужно, чтобы ты понял: я люблю тебя. Я всегда тебя любила. Мы можем справиться с этим. Мы должны справиться с этим.

Иногда в моих фантазиях он тут же заключает меня в объятия. Он говорит, что тоже меня любит, что он всегда каким-то образом знал, что Валентина и Джулия — одна и та же женщина, и что он тоже цеплялся за необходимость обмана, но мы справимся с этим вместе. Иногда он злится, но в конце концов успокаивается. Иногда ему нужно время, но он обещает вернуться.

Я никогда не позволяю себе думать о том, что он может уйти. Я никогда не позволяю себе думать о том, что однажды он посмотрит на меня с отвращением и презрением и скажет, что больше не хочет меня видеть. Эта мысль слишком ужасна, чтобы о ней думать.

Поэтому я сосредотачиваюсь на других вариантах. На тех, где побеждает любовь, где правда, какой бы болезненной она ни была, сближает нас, а не отдаляет друг от друга. Я говорю себе, что так и будет. Я должна в это верить, потому что альтернатива немыслима.

В тот вечер, когда мы должны были встретиться в клубе, я едва могла собраться с мыслями, почти ничего не ела и не могла сосредоточиться на разговоре, который шёл вокруг меня. Отец обсуждал меры по обеспечению безопасности на свадьбе. Лука тоже был за ужином, и я чувствовала на себе его взгляд, пока смотрела в тарелку. Интересно, заметил ли он, что я нервничаю, что у меня слегка дрожат руки, когда я беру стакан с водой. Если он почувствует это через несколько часов, я разрушу наши с ним миры.

Когда я прихожу в клуб, там уже полно народу, играет громкая ритмичная музыка, на танцполе мелькают тела в разной степени раздетости. Я пробираюсь сквозь толпу, сердце колотится так сильно, что я чувствую его в горле. Лука, как всегда, стоит у барной стойки, держа в руках стакан с чем-то. И у меня перехватывает дыхание.

Через несколько минут я всё ему расскажу. Кто я такая? Почему я солгала. Что я ношу его ребёнка. А потом... я не знаю, что будет потом.

Я должна верить, что всё будет хорошо, и наша связь достаточно сильна, чтобы пережить это.

Он оборачивается, видит меня, и я сразу понимаю, что что-то не так, когда он встаёт и идёт ко мне. Его плечи напряжены, а взгляд напряженный, как будто он несёт на себе бремя чего-то тяжёлого и ужасного.

— Привет, — говорю я, когда он подходит ко мне. Мой голос звучит странно — слишком высоко, слишком нервно.

— Привет. — Он смотрит на меня, но не делает ни единого движения, чтобы наверх или вообще что-то предпринять. Он просто стоит, засунув руки в карманы, с отсутствующим выражением лица.

Тревога, которая нарастала весь день, перерастает в нечто близкое к панике. Я представляла себе этот разговор совсем иначе. Он должен быть таким же тёплым, нежным, заботливым и нуждающимся во мне, как всегда. А не таким замкнутым незнакомцем, который, кажется, предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь.

— Всё в порядке? — Спрашиваю я, делая шаг к нему.

Он проводит рукой по волосам, этот жест отчаяния я уже видела.

— На работе кое-что случилось. Семейные дела. Это... сложно.

— Хочешь поговорить об этом?

— Не могу. — Его голос звучит равнодушно. — Это не то, что я могу обсуждать.

Между нами словно разверзлась пропасть. Я хочу преодолеть её, прикоснуться к нему и напомнить о нашей связи. Но что-то меня сдерживает. Какой-то инстинкт подсказывает мне, что сейчас он к этому не готов.

— Лука...

— Возможно, какое-то время я не смогу встречаться с тобой так же часто, — говорит он, перебивая меня. — Ближайшие несколько недель будут напряженными. Многое происходит, и мне нужно сосредоточиться.

Паника перерастает в настоящий ужас. Он отдаляется от меня. Именно тогда, когда он нужен мне больше всего, когда я уже готова всё ему рассказать, он отстраняется.

— Как долго? — Вопрос вырывается у меня сдавленным голосом.

— Не знаю. Может, несколько недель. До тех пор, пока... — он замолкает и качает головой. — Мне просто нужно время, чтобы всё уладить.

Несколько недель. Если он сейчас исчезнет, если я не смогу его увидеть, не смогу ему сказать...

— Мне нужно тебе кое-что сказать. — Слова вырываются у меня с отчаянием. — Что-то важное.

Он смотрит на меня, и я вижу, как на его лице отражается беспокойство.

— Что? Ты в порядке?

Это оно. Это тот самый момент. Я должна сказать ему сейчас, просто произнести эти слова и будь что будет. Но он выглядит таким напряженным, таким уставшим, и я собираюсь добавить к его и без того тяжёлому бремени ещё одну катастрофу. Что, если он не справится с этим прямо сейчас? Что, если я выберу неподходящий момент и он отреагирует хуже, чем мог бы? Что, если я потеряю его из-за того, что выбрала не тот момент?

И меньше всего на свете мне хочется говорить с ним об этом здесь, под тяжёлый ритм музыки и в окружении толпы. Я представляла, как мы останемся наедине, в тишине, в интимной обстановке, как и всё предыдущие ночи.

— Валентина? — Теперь его голос звучит мягче, в нём слышится беспокойство. — Что случилось?

Я открываю рот, закрываю его и наконец нахожу в себе силы заговорить.

— Это может подождать, — слышу я свой голос. — Это не... это может подождать, пока у тебя всё не наладится.

Он долго смотрит мне в глаза, и я вижу, что он пытается решить, стоит ли настаивать и требовать правды прямо сейчас. Но потом он просто кивает, и напряжение спадает с его плеч.

— Ладно. Мы скоро поговорим. Обещаю.

Он преодолевает разделяющее нас расстояние и заключает меня в объятия, и я цепляюсь за него, как за единственную твёрдую вещь в мире, который выходит из-под контроля. Его губы находят мои, и поцелуй получается нежнее, чем когда-либо, атмосфера вокруг нас рассеивается, когда я чувствую его пальцы на своём подбородке.

— Мне нужно идти, — шепчет он мне в губы. — Но я найду тебя. Как только я смогу, мы встретимся снова. Его большой палец скользит по моей нижней губе. — Ты тоже уходи. Больше никого не надо, Валентина.

А потом он отпускает меня и проходит мимо к выходу из клуба. Я стою, чувствуя, как колотится сердце, и меня накрывает волна паники.

Я не справилась. У меня был шанс всё ему рассказать, но я не справилась.

А теперь он отдаляется, и у меня остаётся всё меньше времени.

* * *

Я возвращаюсь к Лизи и пробираюсь в дом, чувствуя, что не могу дышать из-за тревоги, которая вот-вот меня задушит.

Что я наделала?

Надо было ему сказать. Надо было заставить себя произнести эти слова, несмотря на его стресс, несмотря на время. Теперь я не знаю, когда мы увидимся снова, и с каждым днём до свадьбы остаётся всё меньше времени, с каждым днём моё тело меняется, и беременность становится всё труднее скрыть.

Я должна ему сказать. Я должна найти способ. Я не могу больше ждать.

Но что, если он не захочет меня видеть? Что, если эти «несколько недель» продлятся дольше? Что, если он уже отдаляется, теряет интерес, а я собираюсь признаться во всём мужчине, которому я больше не нужна? Мысли становятся всё мрачнее, сердце бешено колотится.

Я не могу этого сделать. Я не могу продолжать жить двойной жизнью, хранить эти секреты и делать вид, что всё в порядке, когда весь мой мир рушится.

Я закрываю глаза и пытаюсь уснуть, но мысли не дают покоя. В голове прокручиваются разные сценарии, разные варианты того, как пройдёт разговор, когда он наконец состоится. И теперь, вместо того чтобы гнать от себя мысли о том, что он уйдёт, я думаю только об этом, снова и снова прокручивая в голове этот сценарий, с каждым разом всё более чёткий и яркий.

В этой версии он смотрит на меня с ужасом и отвращением, понимая, что я так долго ему лгала, обманывала его самым подлым образом. Он чувствует, что всё, что у нас было, строилось на обмане, и я манипулировала им, использовала его, водила за нос.

В этой версии он уходит, а я остаюсь одна с ребёнком, разбитым сердцем и осознанием того, что разрушила единственное хорошее, что было в моей жизни.

Я отгоняю эту мысль. Этого не случится. Этого не может случиться. Я люблю его. И он любит меня... я знаю, что любит, даже если не знает, что любит именно меня.

Любви должно быть достаточно. Так и должно быть.

Когда через три дня я получаю сообщение от Луки на фейковую почту, которую оставила ему, о том, что он хочет встретиться со мной на следующий вечер, когда откроется клуб, моё сердце взмывает ввысь, а потом так же быстро падает. На мгновение я могу думать только о том, что он не мог подождать и нескольких дней, чтобы снова меня увидеть... а потом я вспоминаю, что должна ему сказать.

Весь день я провожу в нервном предвкушении, не в силах ни на чём сосредоточиться. У меня трясутся руки, когда я пытаюсь позавтракать, а желудок сводит от тревоги, не имеющей ничего общего с утренней тошнотой. Я говорю отцу, что снова проведу вечер с Лизи. Он едва ли обращает внимание на эту информацию, слишком сосредоточившись на какой-то деловой проблеме, из-за которой они с Ромео почти весь день просидели в его кабинете.

Но вечером, когда Лизи уже легла спать, я смотрю на себя в зеркало, собираясь на выход, и понимаю, что не могу выйти в таком виде.

Я не могу сказать ему правду, скрываясь под чужим именем. Я не могу рассчитывать на то, что он поймёт и простит меня, пока я так явно ему лгу.

Я иду в ванную, аккуратно снимаю парик и откладываю его в сторону, затем смываю яркий макияж, который преображает моё лицо. Я переодеваюсь из одежды Валентины в свою — простое чёрное платье-комбинацию, ничего слишком провокационного или клубного. Просто Джулия.

Придя в клуб, я говорю одной из официанток, что у меня назначена встреча с Лукой Моретти и я хочу подождать его в приватной комнате. Она проводит меня наверх и говорит, что пригласит его, когда он придёт.

Остаётся только ждать. Минуты тянутся мучительно медленно. Сердце колотится так сильно, что я слышу его стук в ушах. Руки дрожат. Во рту пересохло. Это оно. В этот момент всё либо сложится воедино, либо полностью разваливается.

Я сажусь на край кровати, сложив руки на коленях, и пытаюсь выровнять дыхание. Через несколько минут Лука войдёт в эту дверь, ожидая Валентину. Но вместо этого он найдёт Джулию.

Дверь открывается, и входит Лука. Он смотрит в свой телефон, что-то печатает, не обращая внимания.

— Извините, я опоздал. Там была...

Он поднимает глаза и замирает.

Я вижу растерянность на его лице и понимаю, что его мозг пытается осмыслить увиденное, сопоставить женщину, сидящую на кровати, с той, кого он ожидал увидеть. Его взгляд скользит по моему лицу без макияжа, по моим волосам без парика, по одежде, которая совсем не похожа на ту, что носила бы Валентина.

И тут его осеняет. Я вижу тот самый момент, когда это происходит, когда его мозг устанавливает связь, и он понимает, на кого смотрит. И замешательство превращается во что-то ещё, от чего у меня кровь стынет в жилах.

Ужас. Чистый, интуитивный, абсолютный ужас.

Его лицо бледнеет. Его глаза расширяются. Он буквально отшатывается, делая шаг назад, как будто я что-то опасное, что может причинить ему боль, если он подойдёт слишком близко.

— Лука… — начинаю я, вставая, мой голос дрожит, но я уже вижу, что он меня не слушает. Он просто смотрит на меня, как на незнакомку, как будто не понимает и не хочет понимать.

— Это я, — быстро говорю я, слова вырываются из меня в отчаянии. — Всё это время это была я. Я могу объяснить. Мне пришлось… мне нужно было…

— Нет. — Это слово произносится едва слышным шёпотом, но оно режет воздух, как нож. — Нет, это не... ты не можешь быть...

— Я Джулия. Я всегда была Джулией. Валентины не существует, это просто имя, которое я использовала, потому что боялась. Потому что мне нужно было быть рядом с тобой, и это был единственный способ...

— Прекрати. — Его голос стал громче, резче. — Просто заткнись.

Выражение его лица меня уничтожает. Это не гнев, с гневом я бы справилась. К гневу я была готова. Это что-то похуже — предательство, отвращение и ужас, смешанные воедино. Он смотрит на меня как на чудовище.

— Пожалуйста, — умоляю я, делая шаг к нему. — Пожалуйста, просто позволь мне объяснить. Я тебя люблю. Я любил тебя много лет, и я знаю, что должна была сказать тебе об этом раньше, но я была напугана и подумала...

— Что ты подумала? — Эти слова резкие и ранящие, каждое из них ранит меня до глубины души. — Ты думала, будет забавно трахаться со мной? Заставить меня влюбиться в кого-то, кого даже не существует?

— Она существует! Я существую! Я тот же человек...

— Ты не та же самая. — Теперь он пятится к двери, его рука тянется к ручке. — Ты Джулия Сирес. Ты дочь дона. Ты... чёрт, ты сестра Ромео. Ты женщина, которую я должен защищать, а не...

Он даже не может закончить предложение.

— Лука, пожалуйста, — это была не ложь, не совсем. Всё, что я тебе говорила, — правда. Всё, что мы делали, всё, что мы чувствовали, всё это было по-настоящему. Я просто...

— Что просто? Решила поиграть в переодевания и соблазнить меня? Решила проверить, сможешь ли влюбить в себя солдата?

— Нет! Всё было не так. Мне нужно было... мне нужно было стать кем-то другим. Кем-то, кто мог бы быть с тобой. Потому что Джулия Сирес не может быть с тобой, а вот Валентина могла бы, и я подумала...

— Ты ошибалась.

Он открывает дверь, и в комнату врываются звуки клуба: музыка, голоса и напоминание о том, что за пределами этой комнаты существует целый мир, где всё рушится.

— Подожди! — Я плачу, слёзы струятся по моему лицу. — Есть кое-что ещё. Тебе нужно кое-что знать. Я...

Дверь за ним закрывается с решимостью, которая эхом разносится по комнате, и я остаюсь стоять там, одна, с замирающим на губах признанием.

Я беременна. Я беременна от тебя. У нас будет общий ребёнок.

Но он уходит до того, как я успеваю произнести эти слова, до того, как я могу сказать ему то единственное, что могло бы всё изменить. Я опускаюсь на пол, прислоняюсь спиной к кровати и даю волю слезам.

Я потеряла его, и это по моей вине, и я не знаю, как это исправить.

В моей памяти снова и снова всплывает выражение ужаса на его лице, то, как он смотрел на меня, словно я была чем-то отвратительным, чем-то, рядом с чем он не мог находиться. Он ушёл, не оглянувшись.

Я обхватываю руками свой живот... ребёнка, о существовании которого он не знает, и плачу до изнеможения.

Правда должна была освободить нас.

Но вместо этого она погубила нас обоих.