ДЖУЛИЯ

Клуб становится для меня источником кислорода, а в других местах я задыхаюсь. Я не могу держаться подальше от Луки. Я не могу удержаться от того, чтобы не перевоплотиться в Валентину и не войти в ту дверь без таблички — в единственное место, где я могу дышать полной грудью.

На следующую ночь я прихожу в комнату, которая отличается от тех, что мы использовали раньше. Она больше и роскошнее, с мягким освещением. У одной стены стоит массивная кровать, застланная тёмными шёлковыми простынями, а по всей комнате развешаны зеркала от пола до потолка, в которых отражаются наши лица со всех сторон.

— Я хочу смотреть на тебя, — говорит Лука, закрывая за нами дверь. — Я хочу видеть каждое выражение твоего лица, когда я буду внутри тебя.

Он ставит меня перед одним из зеркал и встаёт позади меня, чтобы я могла видеть наше отражение в стекле. Его руки тянутся к молнии на моём платье и медленно, нарочито расстёгивают её. Ткань падает к моим ногам, и я остаюсь в одном нижнем белье и на каблуках, глядя на себя в зеркало, пока руки Луки рисуют узоры на моей коже.

— Посмотри на себя, — говорит он хриплым голосом. — Посмотри, какая ты красивая. Какая идеальная.

Наши отражения повсюду. Я вижу, как краска заливает мою грудь, как учащается моё дыхание, как моё тело отзывается на его прикосновения, как жадно он смотрит на меня в зеркало, и как его руки скользят по моей груди через кружево бюстгальтера.

— Скажи, что ты моя, — требует он, прижимаясь губами к моей шее. — Скажи это.

— Я твоя. — Слова даются легко, потому что это правда. Это было правдой с того самого лета, с тех пор, как я вернулась домой, с тех пор, как он впервые прикоснулся ко мне, с того момента, как я поняла, что никто другой не заставит меня чувствовать себя так, как он.

— Ещё раз. — Его рука скользит между моих ног.

Я ахаю и стону, когда он прижимается к моему клитору через кружево трусиков.

— Я твоя, Лука. Только твоя.

Он издаёт низкий горловой звук, и его руки оказываются повсюду: он снимает с меня бюстгальтер, стягивает трусики, разворачивает меня так, что я слегка наклоняюсь вперёд, упираясь руками в зеркало, а он стоит позади меня. Я смотрю на своё отражение, пока он раздевается и пристраивается у моего входа. А потом он входит в меня, и я вижу всё: как приоткрывается мой рот, как затуманиваются от удовольствия мои глаза, как моё тело принимает его, словно создано для этого.

— Не отворачивайся, — приказывает он, одной рукой сжимая моё бедро, а другой запутываясь в моих волосах и приподнимая мою голову, чтобы я смотрела на него. — Я хочу, чтобы ты видела, как ты выглядишь, когда я тебя трахаю. Я хочу, чтобы ты вспоминала об этом каждый раз, когда смотришь в зеркало.

Его слова грубы и собственнически-настойчивы, они звучат как непристойность. И от них я сжимаюсь вокруг него, отталкиваюсь от него, отчаянно желая большего.

Он жёстко трахает меня, каждый толчок глубокий и размеренный, и я наблюдаю за всем этим в зеркале. Я вижу, как его лицо искажается от удовольствия, как напрягаются его мышцы при каждом движении.

— Произнеси моё имя, — требует он напряженным голосом. — Произнеси его, чтобы я знал, что ты думаешь обо мне и ни о ком другом.

— Лука. — Его имя вырывается у меня с придыханием. — Лука, пожалуйста…

— Пожалуйста что?

— Пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста, Боже, Лука, мне нужно...

— Я знаю, что тебе нужно. — Его рука скользит у меня между ног, находит мой клитор и кружит вокруг него, оказывая нужное давление. — Я точно знаю, что тебе нужно. И я единственный, кто может тебе это дать. Ты понимаешь? Единственный.

— Да. Да, только ты...

Оргазм накрывает меня, как волна, обрушиваясь на меня с такой силой, что у меня подгибаются колени. Лука поддерживает меня, обхватив рукой за талию, его движения становятся хаотичными, пока он сам ищет разрядку. Я вижу, как он теряет контроль, как он превращается в обычного мужчину, отчаянно нуждающегося в женщине в своих объятиях.

После мы падаем на кровать, оба тяжело дыша. Лука прижимает меня к себе, его рука нежно гладит меня по волосам, что резко контрастирует с накалом страстей, который только что произошёл.

— Я не шутил, — шепчет он мне в висок. — Теперь ты моя. Никто другой не прикоснётся к тебе. Никто другой не получит тебя.

Я должна сказать ему правду. Я должна объяснить, что у меня никогда не было никого другого, и я принадлежала ему задолго до того, как он узнал о моём существовании. Надо бы признаться, что Валентина — это всего лишь маска, которую я надеваю, чтобы быть ближе к нему. Но я не признаюсь. Правда всё разрушит. Она разобьёт вдребезги то хрупкое, идеальное, что мы создали.

Поэтому я просто прижимаюсь к его груди и шепчу:

— Только ты.

В следующий раз мы снова оказываемся в той же комнате с зеркалами, и Лука снова берёт меня сзади, сжимая мои бёдра так сильно, что на них остаются синяки. Но на этот раз он поднимает меня так, что я оказываюсь прижата спиной к его груди, мы оба стоим прямо, и я отчётливо вижу наше отражение.

— Посмотри на нас, — говорит он хриплым от напряжения голосом. — Посмотри, как мы идеально подходим друг другу.

Я смотрю. Я вижу, как синхронно двигаются наши тела, как его руки касаются моей кожи, как моя голова откидывается на его плечо в полном изнеможении. Я вижу напряжённость в его глазах, когда он смотрит на меня в зеркало, словно запоминает каждую деталь. Он одержим, почти неистовствует в своей потребности, и я понимаю это, потому что чувствую то же самое. Каждый раз, когда я здесь, я чувствую себя всё более обезумевшей, словно гоняюсь за чем-то, что медленно ускользает у меня из рук.

— Я никогда тебя не отпущу, — рычит он, снова с силой входя в меня. — Ты слышишь меня, Валентина? Я никогда тебя не отпущу.

Я чувствую эти слова каждой клеточкой своего тела. Он говорит серьёзно. Я слышу это в его голосе, вижу в его глазах. Это уже не просто секс. Не просто случайная связь между двумя людьми, ищущими убежища. Это что-то другое. Что-то более глубокое и опасное.

И он даже не знает, кто я на самом деле.

Я кончаю, когда он снова входит в меня, и мой разум растворяется в потоке мыслей. Он не знает, что Валентина — это Джулия. Не знает, что женщина, которую он так собственнически оберегает, та самая, за которой он наблюдает во время семейных ужинов, та самая, которую он должен защищать, та самая, которую принуждают выйти замуж за другого.

Он влюблён в призрак. В ту версию меня, которая существует только в этих стенах. И я полностью, без остатка поглощена им.

Я не просто влюблена, хотя и это тоже, отчаянно и безнадёжно. Я поглощена. Он стал для меня воздухом, которым я дышу, кровью в моих венах, единственным, что заставляет меня чувствовать себя настоящей, живой и цельной. Эта мысль пугает меня.

Что будет, если он узнает правду? Если он поймёт, что я всё это время ему лгала, что каждое мгновение, проведённое с ним, было построено на обмане?

Он меня возненавидит. Он почувствует себя преданным, использованным и обманутым.

Страх настолько силен, что меня тошнит. Мне хочется отстраниться, убежать, покончить с этим, пока это не разрушило нас обоих. Я должна это сделать. Рано или поздно этому придёт конец... почему бы не сейчас? Почему бы не прекратить это, пока не случилось что-то, что разрушит то, что у нас было, и превратит это в нечто жалкое, а не в лучшее, что у нас когда-либо было?

Но я не могу. Он мне слишком нужен. Я зависима от него. И нет выхода, который не привёл бы к катастрофе.

* * *

После этого дни сливаются в одно пятно. Я занимаюсь подготовкой к свадьбе. Алессандро всегда рядом, всегда внимателен, но, чёрт возьми, совершенно не замечает, что я умираю внутри. Мой отец с удовлетворением наблюдает за тем, как хорошо я играю свою роль. Ромео смотрит на меня с тревогой, а Лука... с чем-то, что я не могу точно определить. С чем-то, что похоже на боль. Как будто он постоянно хочет что-то сказать, но не может. И это заставляет меня нервничать: вдруг он что-то подозревает, вдруг он всё понял. Ложь и обман изматывают меня, я чувствую себя истощённой.

Иногда я ловлю на себе его взгляд, когда он думает, что я не замечаю. В выражении его лица есть что-то такое, от чего у меня щемит в груди — тоска, может быть, или сожаление. Как будто он оплакивает то, чего у него никогда не будет.

Если бы он только знал. Если бы я только могла ему сказать. Но я не могу. Потому что рассказать ему, значит потерять его, а у меня для этого недостаточно сил.

А потом, неделю спустя, я понимаю, что у меня запаздывают месячные.

Сначала я не придала этому особого значения. Стресс может влиять на менструальный цикл, заставлять организм делать странные вещи, и, видит бог, я сейчас на взводе. Свадьбу перенесли, не посоветовавшись со мной и не подумав о том, чего я могу захотеть, и это постоянное давление меня просто душит. Я почти не сплю, почти не ем, живу на адреналине, в отчаянии, и украденные часы провожу с Лукой. Поэтому, когда у меня не начинаются месячные, я говорю себе, что это просто стресс. Я говорю себе, что это ничего не значит.

Но проходит неделя, и ещё одна, и я больше не могу это игнорировать. И на следующее утро, когда я одеваюсь, чтобы выйти на улицу, я замечаю, что моя грудь стала чувствительной, а джинсы стали теснее в талии. Я вспоминаю прошлое и понимаю, что меня подташнивало по утрам, хотя я и приписывала это беспокойству.

О, Боже... О, Боже, нет.

Комната кружится, и мне приходится сесть на кровать, чтобы ноги не подкосились.

Я не могу быть беременна. Не могу.

Вот только...

Мы уже несколько недель занимаемся сексом без презерватива. Сначала я несколько раз убеждала себя, что это неважно, что до следующей менструации ещё далеко, а забеременеть так просто не получится. А потом... я перестала об этом думать. Я перестала думать о последствиях, потому что полностью растворилась в нём, каждый раз полностью отдаваясь чувствам. И с тошнотворным ощущением в животе я понимаю, что он больше ничего не сказал, потому что доверял мне. Возможно, это было глупо, ведь он не знал, кто такая Валентина, но он поверил мне на слово. Как и во всём остальном.

Меня вот-вот стошнит. Голова кружится, я чувствую слабость и прижимаю пальцы к вискам, наклонившись вперёд. Мне нужно знать наверняка.

Мне нужен тест на беременность. Я жду, пока не пойду на очередной приём, а потом говорю, что у меня болит голова и мне нужно заехать в аптеку за тайленолом. От того, что меня везёт Лука, мне становится в тысячу раз хуже, я едва могу на него смотреть. Я захожу в аптеку, покупаю обезболивающее и тест, прячу его поглубже в сумочку.

На следующее утро я стою в ванной, держа его в руке. У меня трясутся руки, когда я открываю упаковку и читаю инструкцию. А потом я жду.

Это самые долгие три минуты в моей жизни.

Я мечусь по маленькой ванной, сердце колотится так сильно, что я чувствую его в горле.

Я думаю о Луке, о том, как он обнимает меня после близости, о собственническом тоне в его голосе, когда он говорит, что я принадлежу ему, о будущем, которого у нас никогда не будет, потому что я — Джулия Сирес, а он — солдат моего отца, и в этом мире нет такого, где всё закончилось бы хорошо. И о том, что всё то, что он когда-либо говорил, было адресовано другой женщине, которая, по его мнению, действительно существует.

Я думаю об Алессандро и о своём отце: о его ожиданиях, планах и абсолютной уверенности в том, что я сделаю всё, что от меня требуется, потому что так поступают все женщины из семьи Сирес.

И тут на моём телефоне срабатывает таймер, и я смотрю на тест.

Я чувствую, как подкашиваются ноги, и хватаюсь за край раковины, чтобы не упасть.

Тест положительный.

Я беременна от Луки.

Первая эмоция — чистый, животный ужас.

Как мне ему сказать? Как объяснить, что я всё это время его обманывала? И женщины, которую он считает своей, на самом деле не существует? Он меня возненавидит. Он больше никогда со мной не заговорит. Я позволила ему лишить меня девственности, ничего ему не сказав, спала с ним снова и снова, а он так и не узнал, с кем на самом деле...

Я опускаюсь на пол, слёзы наворачиваются на глаза. Это катастрофа. Всё разваливается на части. Всё.

Я пытаюсь дышать. И постепенно, по мере того как я заставляю себя обдумать всё это, я чувствую, как тлеющий огонёк надежды начинает мерцать.

Это всё меняет. Я беременна от Луки. Моему отцу придётся организовать брак с ним, а не с Алессандро. Свадьбу можно отменить. Он может быть моим... по-настоящему моим, не только в редкие моменты, когда мы случайно встречаемся в клубе, но и в реальной жизни, при свете дня, навсегда. Если бы я только могла заставить его понять, увидеть, что я не рассчитывала на большее, чем одна ночь, что всё вышло из-под контроля, что я не хотела ему лгать, но была в отчаянии...

Я всхлипываю, смеюсь и плачу одновременно, потому что вот оно. Это решение, которое я так отчаянно искала. Я не должна выходить замуж за Алессандро. Я не могу выйти за него замуж. Не сейчас, когда я ношу ребёнка от другого мужчины.

Сначала отец будет в ярости. Он будет возмущаться из-за скандала, из-за ущерба, нанесённого репутации семьи, из-за моего безрассудства и глупости, из-за того, что ещё один ребёнок Сирес делает всё, что хочет, не задумываясь о последствиях. Но потом он успокоится. Он должен это сделать, потому что альтернатива — выйти замуж за Алессандро, будучи беременной от Луки, намного хуже. Нет такого способа выдать меня за него замуж достаточно быстро, чтобы всё выглядело правдоподобно.

Лука будет в шоке. Он разозлится на меня. Но мы справимся. Мы должны справиться.

Я не могу прервать беременность. От одной мысли об этом меня тошнит. Это ребёнок Луки — мужчины, которого я любила много лет, мужчины, с которым я чувствую себя живой, мужчины, который завладел мной настолько, что я не могу представить себя с кем-то другим.

И я не могу выйти замуж за Алессандро.

Я должна сказать Луке правду.