Я вошла в дом на негнущихся ногах. В гостиной было тихо, но эта тишина казалась натянутой струной, готовой лопнуть в любую секунду. Артём стоял у окна, сложив руки на груди. Едва за мной закрылась дверь, он обернулся. Его взгляд был тяжелым, проницательным — он видел меня насквозь.

— Арина, — начал он негромко. — Что он хотел? Кто такой этот Самойлов? О чем был этот разговор?

— Ни о чем, Тём, — я попыталась пройти мимо него к лестнице, пряча дрожащие руки. — Просто старые счеты. Он злится, что я ушла. Пытается запугать. Не бери в голову.

Артём в два шага перерезал мне путь. Он мягко, но властно взял меня за плечи, заставляя остановиться.

— Посмотри на меня. Мы клялись друг другу, помнишь? Там, на пепелище, когда всё только начиналось. Мы решили, что наше счастье будет стоять на правде. На фундаменте, который не подмоет никакая ложь. Ради нашей любви, Арина… Не закрывайся от меня.

— Я боюсь, Артём! — Мой голос сорвался, и слезы, которые я сдерживала перед Виктором, хлынули потоком. — Я уже несколько раз чуть не потеряла тебя и этот дом из-за своего прошлого. Оно как тень, оно всегда за спиной! Стоит мне поверить, что я спаслась, оно настигает меня в самый неподходящий момент и бьет под дых. Я не хочу, чтобы ты платил за мои ошибки.

Артём притянул меня к себе, крепко прижимая к груди. Я чувствовала его ровное сердцебиение и запах сена, который теперь стал для меня запахом безопасности.

— Послушай меня, — он отстранил меня ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. — Мою веру в тебя уже ничем не сломать. Слышишь? Ничем. Какое бы темное прошлое у тебя ни было, я люблю ту женщину, которая стоит сейчас передо мной. Я вижу, какая ты на самом деле. Ты мать моего сына, ты душа этого дома. Такой, какой ты была пять лет назад, ты уже никогда не станешь — это главное. Остальное — пыль.

Его слова стали тем самым лекарством, которое выжгло остатки моих сомнений. Я глубоко вздохнула и рассказала всё. О Самойлове. О том вечере в отеле, о снотворном, которое я подсыпала, чтобы просто уйти пораньше, и о том, что Самойлов не смог проснуться, когда начался инфаркт. О том, что у Виктора есть папка с моими отпечатками на флаконе и ложными показаниями, которые превратят несчастный случай в предумышленное убийство.

Артём слушал молча. Его челюсти были плотно сжаты, на виске запульсировала жилка, но он не перебивал. Когда я закончила, в комнате надолго воцарилась тишина.

— Вот и всё, — выдохнула я, чувствуя странную легкость от того, что между нами больше нет тайн. — Теперь ты знаешь, почему я готова была бежать. Он угрожает тюрьмой. И если я сяду, он разрушит и тебя, и Серёжу.

Артём медленно прошелся по комнате, о чем-то напряженно размышляя.

— Значит, папка. Доказательства, которые он хранит пять лет… Знаешь, Арина, мы можем провернуть тот же трюк, что и с Игорем. Подставить его. Записать шантаж на диктофон, выманить его…

Я горько покачала головой.

— Тём, Виктор — это не Игорь. Это не мелкий мент-взяточник из захолустья. Это глыба. Его не свалить прямыми доказательствами, он их просто пережует и выплюнет. Он не работает на государство, он работает только на себя. У него связи на таком уровне, что любой твой диктофон исчезнет из сейфа полиции через час.

— Но у каждого есть слабое место, — возразил Артём.

— Если запахнет жареным, он просто уедет за границу, — продолжала я. — У него счета в Швейцарии, виллы в Италии и на Кипре. Он будет там в полной безопасности, попивая вино на террасе, пока его юристы будут здесь методично уничтожать нас. Мы для него — насекомые, которых он хочет придавить просто ради забавы.

Артём подошел к окну и долго смотрел на темные поля, где в свете прожекторов работала ночная смена. Его ферма. Его жизнь.

— Значит, он считает себя неуязвимым, — тихо произнес он. — Хорошо. Если его нельзя свалить в лоб, будем искать другой путь. Мы не отдадим ему ни тебя, ни Серёжу. Никогда.

— Что мы будем делать? — Спросила я, подходя к нему и кладя голову на плечо.

— Будем думать, Арина. Глыбы тоже рассыпаются, если найти в них правильную трещину. Главное, что теперь мы вместе. А против двоих, которым нечего терять, не выстоит ни один «Майбах».

Он обнял меня, и в этой темноте, посреди зыбкого и опасного мира, я впервые за сутки почувствовала: мы не сдадимся. Битва только начиналась, но теперь у нас была общая правда. И это было сильнее любых папок в сейфах Виктора.

* * *

На следующее утро Артём решил зайти с козырей. Нужно было обратиться к тому, что хоть отдаленно сравним по влиянию и могуществу с Виктором.

Артём стоял у окна, прижав телефон к уху. Я видела, как побелели его костяшки, как напряглась спина. Он звонил отцу — человеку, который всю жизнь учил его быть сильным и иметь правильные связи. Я надеялась, что если не закон, то хотя бы влияние семьи Артёма сможет стать тем щитом, который прикроет нас от Виктора.

— Папа, послушай меня, — голос Артёма был глухим и надтреснутым. — Это не просто наезд. Он угрожает Арине. Он угрожает моему сыну… Да, это Виктор Воронцов.

В комнате было так тихо, что я слышала дребезжание голоса в трубке. А потом наступила тишина. Долгая, тяжелая тишина, от которой у меня внутри всё сжалось.

— Что? — Артём вдруг выпрямился, и его лицо стало пепельным. — Ты понимаешь, что ты говоришь? Он бандит, папа! Он шантажист! … Нет. Нет, я не отступлюсь.

Он резко нажал на отбой и отшвырнул телефон на диван. Смартфон жалобно звякнул, отскочив от подушки. Артём начал метаться по гостиной, как раненый зверь в тесной клетке. Он сшибал углы, дышал тяжело и рвано, его кулаки то сжимались, то разжимались.

— Они боятся, — выдохнул он, остановившись и глядя на меня безумными глазами. — Мой отец, который всегда считал себя «не последним человеком», просто задрожал в трубку. Он сказал, что если Виктор возьмется за нас всерьез, то раздавит и их бизнес в Москве за неделю. Он сказал, что Виктор птица такого полета, что даже голову задирать опасно, чтобы его разглядеть. А еще он… Просил… просил меня отдать тебя ему. Сказал: «Сынок, сохрани то, что осталось, не лезь на рожон, этот человек стирает семьи из реестров».

Я подошла к нему и обхватила его за пояс, пытаясь остановить этот разрушительный бег. Его тело было твердым и горячим, как раскаленное железо.

— Тём, успокойся. Слышишь? Успокойся. Твой отец прав в одном — силой и связями здесь не победить. Виктор — это стихия. С ним нельзя воевать, как с Игорем.

— А что делать?! — Он схватил меня за плечи, почти встряхивая. — Сдаться? Смотреть, как он увозит тебя в этом черном гробу на колесах? Я не отдам тебя, Арина! Я скорее всё здесь сожгу собственными руками!

— Нужно искать компромисс, — я заставила его посмотреть мне в глаза. — Виктор — чудовище, но он человек дела. У него нет чувств, у него есть только интересы. Если ему предложить сделку, которая будет ему выгодна, он может пойти на уступки. Он ценит активы больше, чем месть.

Артём горько усмехнулся, его хватка ослабла.

— Сделку? Что мы можем ему предложить, Арина? У него миллиарды. Твои заблокированные счета? Он и так их контролирует. Мою ферму? Для него это масштаб песочницы. Что у нас есть такого, чего нет у него?

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

Дверь в гостиную распахнулась с таким грохотом, что мы оба вздрогнули. На пороге стояла Люба — одна из наших доярок, которая сегодня подменяла няню, пока мы разрывались между фермой и переговорами. Её лицо было белее мела, глаза расширены от ужаса, а дыхание вырывалось из груди хриплыми всхлипами.

— Артём Алексеевич… Арина Сергеевна… — она схватилась за дверной косяк, едва не падая.

— Люба, что случилось? — Я сделала шаг к ней, чувствуя, как внутри всё начинает неметь. — Где Серёжа?

— Я… я в саду была… — запричитала она, заливаясь слезами. — Он спал в коляске, под яблоней, в тени… Мне телефон зазвонил, мама из города… Я буквально на минуту отвернулась, отошла к забору, чтобы связь лучше была… Клянусь, на одну минуту!

Она захлебнулась рыданиями, закрывая лицо руками.

— Где он?! — Артём в один прыжок оказался рядом с ней, схватив за предплечья.

— Его нет… — провыла Люба. — Коляска пустая… Только одеяльце на траве… Серёжи нет!

В комнате стало очень тихо. Так тихо, что я услышала, как в саду поет какая-то дурная птица. Весь мой мир, который я так старательно строила из правды, любви и честного труда, рухнул за одну секунду. Стеклянный купол разбился, и осколки впились прямо в сердце.

Я не кричала. У меня просто пропал голос. Я смотрела на пустые руки Любы и видела в них оскал Виктора. Это была его сделка. Это был его окончательный аргумент.

Виктор не стал ждать до утра. Он зашел с козырей.