Мы остались одни. Тишина, воцарившаяся между нами, была колючей и неестественной. Виктор прислонился к лакированному боку своего «Майбаха», и в этом жесте было столько небрежного превосходства, что мне захотелось ударить его — прямо по этому холеному, уверенному лицу.

— Посмотри на себя, Арина, — начал он, и его голос потёк, как дорогой яд. — Ты носишь дешевый хлопок, твои руки пахнут землей, а кожа обветрилась на этом вашем «целебном» воздухе. Ты правда думаешь, что это — предел твоих мечтаний? Что ты рождена для того, чтобы считать литры молока и уговаривать пьяного работника не воровать дрова?

— Это честная жизнь, Виктор, — отрезала я. — То, чего ты никогда не поймешь.

Он снисходительно усмехнулся. Для него это действительно было за гранью понимания. Ведь он истинный небожитель, для которого мы, обычные люди, лишь жалкие букашки, копошащиеся в земле. Иногда мы привлекаем его случайный взгляд, иногда, раздражаем своим вмешательством в его жизнь. И тогда он может либо небрежно отмахнуться от назойливого насекомого, либо прихлопнуть его одним движением руки.

Наш разговор продолжился. И Виктор даже соизволил пояснить за честность, о которой я только что говорила.

— Честность — это роскошь для тех, у кого нет амбиций. Давай начистоту. У тебя есть два пути. Первый: ты остаешься здесь. Упрямишься. И тогда я даю ход папке по делу Самойлова. Да, твой фермер, возможно, найдет адвокатов. Возможно, ты даже не получишь максимальный срок. Но ты сядешь, Арина. Ведь срок давности по этому делу еще не истек. И даже если твоего ребенка не заберет опека, он будет расти с клеймом. «Сын убийцы». «Сын эскортницы». Твой муж станет изгоем в своем же селе. Его репутация, его бизнес — всё пойдет ко дну. Ты хочешь такой судьбы для своего Серёженьки?

Я молчала. Он бил по самому больному, точно и безжалостно. Он умел это делать как никто другой в моей жизни.

— Путь второй, — Виктор сделал шаг ко мне, и я невольно отступила. — Ты едешь со мной. Прямо сейчас. Мы возвращаемся в Москву. Всё вернется на круги своя: блеск, слава, лучшие рестораны и подиумы. Я разблокирую твои счета. Ты ведь помнишь, сколько там накопилось? На те деньги, что лежат в швейцарском банке на твоё имя, можно купить сотню таких ферм вместе с этим поселком и всеми его обитателями. Ты снова будешь королевой, а не сельской пастушкой.

— Королевой в твоей клетке? — Я горько усмехнулась. Да, у меня были счета в заграничных банках. И я могла позволить купить себе почти все что только пожелаю. Но моя свобода ограничивалась только финансами. Куда идти и что делать я могла только по приказу Виктора, который всегда преследовал только свои собственные цели, не считаясь с мнением других.

— Разве ты не этого хотела, когда бежала из этого захолустья пять лет назад? — Он сузил глаза. — Вспомни, как ты ненавидела эту грязь. Как искренне считала, что вся эта пасторальная жизнь не для тебя? Помнишь ли ты, как мечтала о шелках и внимании? Ты сама приняла решение уехать. Ты сама выбрала этот путь, потому что знала: ты — редкий цветок, и твое место в золотой вазе, а не в навозе.

Я посмотрела на свои руки. На них и правда были следы работы — мозоль на указательном пальце, чуть загрубевшая кожа. Но эти руки теперь умели качать сына и обнимать любимого человека без чувства липкого стыда.

— Да, я хотела успеха, Виктор, — тихо сказала я. — Я хотела сцены. Хотела, чтобы мой талант признали. Но я хотела добиться этого через труд и искусство, а не через постели нужных тебе людей и промышленный шпионаж. Ты превратил мою мечту в товар. Ты сделал меня соучастницей преступления, чтобы держать на поводке.

— Оставь эти театральные монологи для сельской библиотеки, — поморщился он. — Мир устроен так: либо ты ешь, либо тебя едят. Ты была на вершине пищевой цепочки. Зачем тебе спускаться к червям?

— К червям? — Я сделала шаг к нему, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Люди здесь — настоящие. Они не предают за лишний ноль в контракте. А ты… ты пустой внутри. У тебя есть только счета и рычаги давления.

— И эти рычаги сейчас на твоем горле, дорогая, — его голос стал ледяным. — Выбирай. Либо ты садишься в машину, либо завтра к вашим воротам подъедет конвой.

— Я никуда не поеду, — выдохнула я, хотя сердце ушло в пятки. — И в тюрьму я не сяду. Если ты дашь ход делу, я расскажу всё. О твоих схемах, о том, как ты подставил Самойлова, о том, как ты манипулировал доказательствами. Мы пойдем на дно вместе.

— У меня лучшие юристы страны, Арина. У меня все доказательства твоей вины, а сам я чист, как святой перед богом. А что есть у тебя? Давай подскажу: у тебя — только муж-тракторист. Кто тебе поверит? Ты прекрасно знаешь, какой властью я обладаю. И, хочу заметить, пока тебя не было, эта власть выросла многократно.

— И все же, ты пришел ко мне. — Покачала я головой. — Неужели во всем мире не найдется другой такой дуры, которая бы выполняла все твои прихоти и приказы?

— Таких дур полно. Вот только на них нужно тратить время и ресурсы. Обучать и воспитывать. А ты уже готовый и максимально работоспособный экземпляр.

Вот так, подумала я, я уже не человек, а просто «экземпляр». И мне горько это осознавать, но по сути он прав. Я была тем самым экземпляром. Самым лучшим. Но ведь это в прошлом. Я перестала быть вещью и стала человеком.

А может, мелькнула шальная мысль, согласиться на его предложение? Не будет же он всю жизнь держать меня при себе? Возраст когда нибудь, в конце концов, даст о себе знать и я уже не буду нужна ему.

Нет, я не готова терпеть его власть целые десятилетия вдали от семьи. Да и возвращаться будет некуда.

Предложить подготовить ему себе замену? Тоже не пойдет. На это нужно время. А результат ему нужен здесь и сейчас. К тому же, тогда вместо меня его игрушкой может стать другая несчастная девчонка, мечтающая о блеске и славе, но которая получит только тлен и разложение.

Есть еще один, совсем уж неприемлемый вариант: согласиться на предложение Виктора. Уехать с ним. А потом, в самый подходящий момент отравить его. Или подставить… Нет, это тоже не пойдет. Тогда я и в самом деле стану преступницей, которой он хочет меня выставить. А если еще и учитывать, что играть мне придется на его поле и по его правилам, то шансов на победу у меня совсем не остается…

Мы стояли друг против друга, разделенные невидимой пропастью. Разговор зашел в тупик. Никто не хотел сдавать позиции. Виктор был уверен в своей силе, а я… я отчаянно цеплялась за крохи своей новой жизни, понимая, что этот человек не блефует.

— Десять минут закончились, — Виктор взглянул на свои платиновые часы. — Даю тебе время до завтрашнего утра. Подумай о сыне. Хочешь ли ты, чтобы он видел мать через решетку?

Он сел в машину, и дверь захлопнулась с глухим, дорогим звуком. Майбах плавно тронулся с места, оставив после себя лишь облако пыли и запах дорогого парфюма, который казался здесь запахом тления.

Я стояла у ворот, не в силах пошевелиться. В этот момент я поняла: мой мир больше не будет прежним. Какое бы решение я ни приняла — за него придется платить кровью.