Система сработала так, как она всегда работает, когда затронуты интересы больших чинов. Уголовное дело против Игоря рассыпалось через две недели после того громкого праздника. «Недостаточность улик», «давление на свидетелей со стороны третьих лиц», «технический сбой при трансляции» — формулировки были изящными, как кружево. Слишком многих Игорь мог потянуть за собой в пропасть, и система предпочла выплюнуть его тихо, без лишнего шума.

Его уволили «по собственному желанию» без права восстановления. Власть, которую он носил вместе с погонами, испарилась, оставив после себя только пустоту и злобу.

Теперь Игоря видели часто. Он больше не сиял начищенными ботинками. Помятый, с вечной щетиной и тяжелым запахом перегара, он целыми днями просиживал у магазина или на автобусной остановке. Он не кричал. Он просто молчал, провожая каждого прохожего тяжелым, мутным взглядом. В этом взгляде было столько концентрированной ненависти, что люди предпочитали переходить на другую сторону улицы.

А в это время на окраине деревни, на том самом участке, который когда-то присмотрел Артём, кипела жизнь.

Стук топоров и визг пил разносились по всей округе. Грант позволил Артёму нанять бригаду и закупить материалы. Скелет будущей фермы уже отчетливо проступал на фоне леса — крепкий, основательный, из светлого бруса. Артём планировал завезти первых коров уже к середине осени. Он похудел, осунулся от постоянного недосыпа, но в его глазах горел такой азарт, что я невольно заражалась этой энергией.

Я же нашла свою нишу. Оказалось, что мои «московские» навыки — быстро разбираться в приложениях, оформлять документы онлайн и понимать язык бюрократии — здесь на вес золота.

— Аринушка, посмотри, — баба Маша протягивала мне свой старенький смартфон. — Опять эта «госуслуга» пишет, что пенсия не подтверждена. Что ж мне, в район ехать на старости лет?

Я сидела за кухонным столом, заваленным распечатками и инструкциями. За пару недель я помогла оформить льготы половине деревни, разобралась с налоговыми вычетами для фермеров и научила молодежь записываться к врачу через интернет. За это мне платили — кто деньгами, кто продуктами.

В один из дней я пошла в магазин к Зинке. Достав из сумки плотную пачку купюр — почти всё, что у меня оставалось от «выходного пособия» Виктора и того, что я заработала сама, — я положила их на прилавок.

— Закрой счет Кузьмича, Зина. Весь. И больше в долг им не давай — я сама буду расплачиваться.

Зинка долго смотрела на деньги, потом на меня. В её глазах не было привычного ехидства. Она молча открыла засаленную тетрадь и жирно перечеркнула страницу с фамилией деда.

— Ну, Арина… — выдохнула она. — Видать, и правда ты в корень пошла. Правду про тебя дед сказал. Не чета городским.

Выходя из магазина, я столкнулась с Игорем. Он сидел на перевернутом ящике, сжимая в руке чекушку водки. Его взгляд впился в меня, ощупывая, как липкие пальцы.

— Хозяйка… — прохрипел он, и на его губах появилась кривая, нездоровая усмешка. — Долги раздаешь? Благодетельница…

Я не ответила. Я прошла мимо, глядя прямо перед собой, но спиной чувствовала этот взгляд. Он прожигал куртку, заставляя кожу покрываться мурашками. Мне стоило большого труда идти и не оборачиваться. Еще больше хотелось просто развернуться и ответить Игорю максимально уничижительно. Но нет — я выше этого.

Вечером мы с Артёмом стояли на пригорке, глядя на строящуюся усадьбу.

— Скоро крышу крыть будем, — Артём обнял меня за плечи. — А там и до дома нашего очередь дойдет. Знаешь, Арин, я иногда боюсь проснуться. Всё кажется слишком правильным.

— Мы это заслужили, Артём, — ответила я, прижимаясь к нему.

Но небо над горизонтом было странного, медно-красного цвета. Ветер сменился, принося запах гари с дальних болот и холодную, пронзительную сырость.

Тишина в деревне была обманчивой. Игорь не исчез, он просто затаился, превратившись из открытого врага в невидимую язву. И я знала: человек, которому больше нечего терять, — самый опасный враг на свете. Тучи снова сгущались, и в этот раз они обещали быть чернее прежних.

* * *

Ночь была душной, безветренной. Я спала чутко, уже привыкнув к деревенским звукам. Но проснулась не от крика петуха, а от далекого, зловещего зарева. Красное пятно на горизонте, там, где должна была быть строящаяся ферма Артёма.

— Пожар! — Закричала я, вскакивая с кровати.

Дед с бабушкой уже стояли у окна. Бабушка крестилась, дед трясся, пытаясь натянуть брюки.

— Артём! — Только и смогла выдохнуть я, вылетая из дома.

Бежала я что есть силы, не разбирая дороги. Горло жгло от дыма, глаза слезились. К тому моменту, как я добралась, от свежего бруса и сухой травы уже ничего не осталось. Только черный, дымящийся остов. Пожарные машины уже работали, но было поздно.

Артём стоял в стороне, весь в копоти, с обожженными руками. Его лицо было мертвенно-бледным. Он смотрел на свою мечту, превратившуюся в пепел, и в его глазах читалась такая невыносимая боль, что мне захотелось кричать.

— Он… — начал Артём, но я поняла без слов.

Игорь.

Утром, когда пожарище еще дымилось, а воздух был пропитан запахом гари и безысходности, Артём пошел к нему. Я умоляла его не ходить, но он был непреклонен.

— Я должен, Арина. Он перешел черту.

Я знала, где найти Игоря. Он сидел на своем привычном месте у магазина, держа в руках початую бутылку. Его глаза покраснели от недосыпа и злости, но в них горел мстительный огонек.

Артём подошел к нему. Негромко. Спокойно.

— Зачем ты это сделал, Игорь?

Игорь усмехнулся, поднял бутылку.

— За что? За то, что не захотел жить по правилам. За то, что слишком много на себя взял, деревенский агроном. За то, что увел мою бабу…

Он захлебнулся смехом, а потом его лицо исказилось в злобной гримасе.

— За то, что она сломала мне жизнь! Она — и ты, со своей показушной честностью.

— Тебе никто не ломал жизнь, Игорь, — голос Артёма был холоден как лед. — Ты сам ее разменял на водку и подлости.

— Ой, смотри-ка, какой умный! — Игорь поднялся, пошатываясь. — Ну давай, ударь меня! Ударь, городской! На меня улик нет, а вот снять побои и написать заявление о нападении — это тебе ой как откликнется. Мне терять нечего. А ты? Ты потеряешь всё! И то, что начал строить и то, что только собираешься построить.

Артём сжал кулаки. Я видела, как ходят желваки на его скулах. Он хотел ударить. Яростно, со всей силы. Но он помнил мои слова, помнил, как система раздавила деда. Он не даст Игорю очередной шанс. Артём знал, что сейчас один удар может стоить ему свободы и всего, что он пытается отстроить.

Игорь видел эту борьбу в его глазах. И это привело его в бешенство. Он не мог спровоцировать физическое насилие. Ему нужен был другой удар. Самый грязный.

Он сделал шаг ближе, прищурившись, и выплюнул слова, которые должны были раздавить Артёма:

— Что ты на нее смотришь, как на принцессу? Трахал я твою Арину. Ничего особенного. Бревно бревном. Обложка только красивая, а внутри — пустота. Сам проверял.

Время остановилось. Я стояла в стороне, затаив дыхание, невидимая, но поглощенная этим ударом. В глазах Артёма мелькнула такая боль, такое омерзение, что мне стало хуже, чем от пощечины. Я видела, как он пытается осмыслить слова Игоря. Я видела, как его мир рушится от одного этого ядовитого броска.

Он отшатнулся. Отвернулся от Игоря, который продолжал смеяться, и его взгляд скользнул по мне. В нем читалась не злость, а та самая старая боль — «городская фифа», которая снова принесла только грязь.

Артём развернулся и быстро пошел прочь, не оглядываясь. Я стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, как весь мир вокруг меня гаснет. Игорь добился своего. Он уничтожил не только стройку, он уничтожил доверие.

— Ну что, сучка? — Голос Игоря вновь прозвучал за моей спиной, мерзкий, торжествующий. — Добилась своего? Пожалеешь, что родилась. Пожалеешь.

Я не ответила. Мне нечего было сказать. Мои ноги подкосились. Я упала на землю, чувствуя, как наваливается та самая старая, знакомая пустота. Игорь добил меня. И Артёма.