Прошло полторы недели. Лихорадка отступила, оставив после себя странную, звенящую чистоту в мыслях. Мозоли на ладонях загрубели, превратившись в защитную броню, а мышцы привыкли к ежедневной монотонной работе. Теперь, выходя во двор на рассвете, я больше не чувствовала себя изгнанницей. Я чувствовала себя дома.

И работа, и раннее пробуждение давались мне легко. Мне даже не приходилось себя заставлять проснуться вовремя. Я по привычке ставила будильник, а сама, повинуясь внутреннему хронометру просыпалась чуть раньше, чем пропиликает телефон.

— Ариша, подсоби-ка с огурцами, — позвала бабушка из теплицы.

Она сидела на низкой скамеечке, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь мутный пластик, подсвечивали её серебряные волосы. Я присела рядом. Мы работали молча, наполняя корзины пупырчатыми, пахнущими свежестью овощами.

— А помнишь, — вдруг тихо сказала она, улыбнувшись своим мыслям, — как тебе пять лет было? Ты тогда за дедом хвостиком ходила, всё просила «свою грядку». Он тебе выделил пятачок у забора, так ты там одни ромашки посадила. Сказала: «Буду гадать, когда вырасту, кто меня замуж возьмет».

Я невольно улыбнулась. Образ маленькой девочки с ромашками казался чем-то из параллельной реальности, но в то же время он был моим единственным настоящим «я».

— Дед тогда ворчал, мол, лучше бы лук посадила, — продолжила бабушка, — а сам каждое утро твою грядку поливал, пока ты спала. Любил он тебя всегда, Арина. Сильнее всех на свете. Просто простить не мог, что ты… ну, что ты уехала и про нас забыла…

— Я не забыла, баб Надь, — я коснулась её сухой, узловатой руки. — Я просто затерялась.

— Слава Богу, что ты нашлась. — Ответила мне бабушка, заглянув в глаза. — Только больше не бросай нас. Дед больше этого не выдержит…

Дед. Дедушка. Он всегда мне казался человеком, высеченным из куска скалы. Что бы ни случилось, какие бы перемены не грянули, он всегда был монолитом, способным перестоять любую бурю. Он рано лишился родителей. Голод. Затем война. Он остался один, но при этом не сломался. Он прошел через огонь и воду. Нашел своей счастье с бабушкой. Жили, нарожали детей.

А потом как будто кто проклятие наслал. Один за одним все шесть детей умерли. Трое от болезней. Один сын утонул в реке. Другой, спившись в молодости, сгорел в собственном доме, оставив не потушенным окурок. Оставалась последняя, самая младшая дочь. Радость и опора. Да вот только принесла она однажды, что называется в подоле, ребенка, а сама после родов сгорела в лихорадке. Так и не узнали, кто был отцом маленькой чудесной девочки. Ей даже отчество в честь деда, а не в честь отца дали — Сергеевна.

После всех тягот и потерь, дед только больше в себе закрылся. Говорил мало. Думал и делал много. Одна отрада у него была. Внучка Аришка. С ней только лицо его расцветало, а губы трогала улыбка.

Вот только внучка оказалась неблагодарной. Как только ветер в одном месте засвистел, так сразу и покинула родной дом. А тех, кто душу в нее вкладывал, вскоре забыла.

А вот этого дед уже не смог спокойно перенести. Все чаще горело огнем в груди. Все чаще прыгало давление. И все чаще приходилось вызывать скорую. Еще одного удара судьбы дед действительно не переживет…

Вечером мы пили чай на веранде. Дед чинил старый радиоприемник, из которого доносилось уютное шипение. Он вдруг поднял голову и посмотрел на меня поверх очков.

— Справная ты стала, внучка. Походка другая. Земля тебя приняла.

Это была высшая похвала. Я чувствовала, как внутри разливается тепло. Впервые за семь лет мне не хотелось никуда бежать. Не хотелось прятаться за макияжем или дорогими брендами. Мне было достаточно этого чая, этого шипящего радио и близости родных людей.

Я вышла за калитку, чтобы выплеснуть воду из таза и просто подышать вечерним воздухом. Солнце уже скрылось за горизонтом, окрасив небо в тревожный багровый цвет. Деревня погружалась в сумерки. Где-то неподалеку брехали собаки.

И тут я увидела его.

Белая «Нива» стояла на обочине, метрах в пятидесяти от нашего забора. Мотор был выключен. Игорь стоял, прислонившись к дверце, скрестив руки на груди. Его фигура в сумерках казалась вырезанной из темного картона — неподвижная, массивная, чужая.

Он не окликнул меня. Не улыбнулся. Не сделал ни шага навстречу. Он просто смотрел.

Я замерла, вцепившись пальцами в край пустого таза. Между нами было расстояние, но я кожей чувствовала его взгляд — тяжелый, липкий, пропитанный той самой властью, от которой не спрятаться. В его молчании было больше угрозы, чем в любом крике.

Он стоял там, как черная туча, нависшая над моим маленьким, только что обретенным миром. Его неподвижность говорила яснее слов: «Я никуда не делся. Ты можешь работать, можешь смеяться, можешь общаться со стариками… но ты всё еще в моей тени. И я приду за тобой, когда решу, что время пришло».

Прошло несколько бесконечных минут. Игорь медленно сел в машину. Взревел мотор, фары на мгновение ослепили меня холодным белым светом, и машина сорвалась с места, скрываясь в пыли.

Я осталась стоять в темноте. Сердце колотилось в ребра, разрушая всё то спокойствие, что я копила эти полторы недели. Предчувствие чего-то непоправимого, чего-то окончательного, сдавило горло.

Лето подходило к концу. И я знала: следующая встреча с Игорем уже не будет молчаливой. Он напомнит о «празднике», о долгах и о том, что здесь «всё будет по его».

Я зашла в дом и плотно закрыла дверь на засов. Но я понимала: от такого, как Игорь, засов не спасет. Нужно было что-то другое. Что-то, на что у меня пока не хватало смелости.