Дед нашёл Артёма у старого амбара. Тот возился сеялкой для трактора. Он не стал заходить, просто окликнул парня через забор, хмуро глядя в сторону.

— Заболела девка. Совсем лихо ей. Бабка не справляется, а врач только руками разводит — мол, покой нужен. Зайди, что ли… Ты в травах понимаешь, да и… — дед замолчал, сплюнул. — Зайди, в общем. Пока этого «хозяина» в деревне нет.

Артём пришёл через час. Он не стучал громко, вошёл тихо, как тень. В руках у него был небольшой туесок с сотовым мёдом и бумажный пакет с какими-то сборами.

Когда дверь в мою комнату скрипнула, я инстинктивно сжалась, натягивая одеяло до самых глаз. Сердце забилось в панике — я ждала Игоря, его тяжёлых шагов и запаха табака. Но вместо этого в комнате разлился аромат луговых трав и свежего дерева.

— Это я, Арина. Не бойся, — голос Артёма был тихим, как шелест листвы. — Я не причиню тебе вреда.

Я медленно опустила одеяло. Он стоял у окна, не приближаясь к кровати, словно чувствовал мои невидимые границы. В его глазах не было похоти или брезгливости. Только глубокое, спокойное сочувствие.

Он пододвинул стул, сел поодаль и начал заваривать чай прямо здесь, в моей кружке, заливая травы кипятком из термоса. Его руки действовали как отлаженный механизм, повторяя давно знакомое движение.

— Пей. Это липа и зверобой на меду. На ноги поставит быстрее любых уколов, — он протянул мне кружку. — Я этому у старого лесника научился. Мы с ним частенько вот такие чаи гоняем. Он много всяких полезностей знает, вот и меня кое-чему научил. А тут, видишь, пригодилась наука.

Я сделала глоток. Тепло медленно потекло по венам, разжижая тот ледяной ком, что застрял в груди после встречи с Игорем. Мне ощутимо стало легче. Только вот не знаю, от травяного настоя мне полегчало или это присутствие Артёма так на меня благотворно действует.

— Почему вы помогаете мне? — Спросила я, глядя на пар над кружкой. — Я ведь для вас… чужая. Из того мира, который вы бросили.

Артём усмехнулся и посмотрел в окно на бескрайние поля.

— Я ведь тоже здесь чужой, Арина. Был им целый год. Знаете, я ведь инженер-агроном по образованию. В городе мне пророчили кресло в министерстве или, на худой конец, в крупном холдинге. Родители в обморок падали, когда я сказал, что уезжаю «в грязь». Кричали, что я дурак, что угроблю жизнь, что там только пьяницы и разруха. В меня не верили там.

Он замолчал, перебирая пальцами край скатерти. Было видно, что слова давались ему не так чтобы легко. У меня создалось впечатление, что об этих вещах он вообще говорит впервые в жизни с кем-либо, а не просто рассуждает сам с собою.

— А когда приехал сюда — в меня не верили здесь. Местные смотрели как на шпиона или на сумасшедшего. «Городской приехал нас учить?» — говорили за спиной. Палки в колёса вставляли, трактор портили, землю не давали. Каждый день я отвоевывал себе право здесь просто быть. Не командовать, не властвовать, а просто работать. Как обычный, нормальный человек.

Я смотрела на его профиль — четкий, мужественный, закаленный не в спортзалах, а в борьбе за свою мечту. Не про таких ли говорят у классиков — соль земли?

— И как вы справились? — Прошептала я. Мне стало действительно интересно, каково это, преодолевать трудности, когда весь мир против тебя.

— Просто не сдавался. С одного поля собрал один урожай, со второго другой… помог одному забор подправить, другому технику починил. Стал своим не потому, что силу показал, а потому что не сломался. Теперь вот… большая часть деревни со мной здоровается первая. Доказал. Это только начало, конечно, но я чувствую — я на своем месте. Как будто бы винтик в каком-нибудь двигателе — встал на место.

Он повернулся ко мне и впервые за всё время коснулся моей руки. Его ладонь была теплой, сухой и такой надежной, что мне захотелось прижаться к ней щекой. Вдохнуть аромат его кожи, пропитанной соляркой и сеном. Куда уж там, до ароматов Шанель.

— Вы тоже на своем месте, Арина. Просто ваше место сейчас — здесь, в этой тишине. Не слушайте тех, кто говорит, что вы «кукла» или «обложка». Вы — та, кто выжила. А это значит, в вас силы больше, чем во всей этой деревне вместе взятой.

Внутри меня, где-то под пеплом выжженной души, вдруг робко дернулась маленькая искорка. Надежда. Она была еще совсем слабой, пугливой, но она была. И эту надежду внушил мне человек, к которому я некоторое время назад и на пушечный выстрел бы не подошла, морща жутко чувствительный носик.

Артём не спрашивал, что случилось в машине Игоря. Он не требовал признаний. Он просто сидел рядом и верил в меня так, как никто никогда не верил. Не в мою красоту, не в мой статус «любовницы политика», а в меня саму — в израненную девушку, которая просто хочет жить.

— Спасибо, Артём, — сказала я, и в моих глазах впервые за долгое время блеснули слезы. Но это были не слезы отчаяния.

Он протянул руку и смахнул одну слезинку с моей щеки. От этого мне еще больше захотелось плакать. Броситься как в омут в его объятья и выплакать все, что во мне накопилось за последнее время. Да и не только за последнее. За все время. Но я удержалась. Просто каким-то чудесным образом удержалась. Достаточно того, что он видит меня слабой и разбитой. Не хочу выглядеть в его глазах в состоянии еще хуже, чем сейчас.

— Поправляйся. — Он вдруг опять перешел на ты. И на этот раз окончательно. — Завтра я приду снова. Проверим, как подействовал мед, — он поднялся, поправил одеяло у моих ног и вышел.

Я смотрела на пустую чашку. В комнате всё еще пахло травами. И Артёмом.

Я поняла: мир не закончился на Игоре. За пределами его власти, за пределами «золотых клеток» Москвы, были такие люди, как Артём. Люди, которые строят, а не ломают. И ради того, чтобы еще хоть раз увидеть его улыбку, я была готова встать. Я была готова сражаться за свое отвоеванное место под этим небом. Он показал мне путь.

В эту ночь я спала спокойно. Мне не снились белые стены. Мне снилось бескрайнее поле клубники, которую мы сажаем вместе с Артёмом, и солнце, которое больше не обжигает, а согревает.