Лес между Рогачевом и Жлобином

30 мая 1942 год

Я быстро преодолел разделявшее нас расстояние. Схватил Максимку за плечо, вцепившись в промокшую насквозь ткань ватника. Парень поднял на меня тоскливый, затравленный взгляд и начал медленно оседать.

— Живые? — рявкнул я, встряхнув его, чтобы привести в чувство. — Что случилось? Где остальные?

Максимка тяжело, с надрывом вздохнул, с полным отчаянием глядя мне в глаза. Тяжелая сумка с трофеями соскользнула с его плеча и глухо ухнула в грязь.

Рядом мгновенно оказалась Лиза.

— Целые? Не ранены? — встревоженно спросила она, быстрым взглядом оценивая их состояние.

— Да нормально всё… — хмуро, исподлобья буркнул Тарас.

Но Лиза этому мальчишескому «нормально» на слово не поверила. Не тратя времени на пустые разговоры, она быстро и цепко прошлась руками по их плечам, ключицам и ребрам, сминая грубую ткань промокших ватников в поисках липкой крови и скрытых пулевых отверстий.

— Чтобы все подошли к Нине, или к Марысе и проверились, — потребовала Лиза.

И я был с ней согласен. Это как клещей после посиделок на пикнике посмотреть. Можно и не понять, что гад уже вцепился. Бывают и такие ранения, что сразу не заметишь, особенно если на адреналине.

Спиной я почувствовал давящий взгляд. От штабной землянки шагнул Белый. Он напряженно застыл на полушаге, пока решил не вмешиваться, а только слушал.

— Напоролись мы… — всё ещё не отдышавшись, выдавил Максимка, нервным движением размазывая по лбу кровь. — Трофеи взяли, всё хорошо… отошли уже. А потом услышали лай. Мы сразу поняли, что это с собаками, по нашему следу идут.

— Дальше, — жестко поторопил я, настораживаясь.

— Алесь тогда скомандовал разделиться! — Максимку слегка затрясло. — Они с Прутиком и Кастусем вправо ушли. Стали погоню за собой уводить. А нам с Тарасом велели трофеи тащить. Только половину сбросить пришлось, не вытянули бы мы вдвоем по топям… Схоронили там…

— Что с остальными? — я перевел взгляд на Тараса.

Тот хмуро смотрел в землю. Широкие мальчишечьи скулы ходили ходуном. Он мрачно, тяжело мотнул головой, шмыгнув носом.

— Стреляли там, — тихо буркнул Тарас, не поднимая глаз. — Сильно стреляли. Из автоматов. Но мы не видели ничего… Алесь приказал нам бежать и не оглядываться.

— Еле ноги унесли… — сглотнув, почти проскулил Максимка.

— К Марысе, оба, — отрезал я, кивнув в сторону сан-палатки. — Пусть промоет и залатает. Потом жрать и спать. Вопросы после. Но если чего важного вспомните, мигом доложить.

Они, пошатываясь и цепляясь друг за друга, побрели прочь.

Я подхватил сумку с трофеями и повернулся к Лизе. Она бросила на меня встревоженный взгляд, но вдруг переменилась и решительно вскинула подбородок.

— Стёп… — сказала она тихо. — Что делать будем? Надо вытаскивать ребят. А если они там раненые лежат?

— Вслепую? — мой голос прозвучал жестче, чем я планировал. — Куда мы пойдем, Лиза? Мы не знаем места. И эти вояки не знают. Сунемся навстречу — просто разминемся с ними в лесу. Алесь же боец опытный, сбросят хвост и сами вернутся. А мы сейчас уйти не можем. К тому же, если немцы уже так близко, нам, возможно, прямо сейчас придется лагерь сворачивать. Я не имею права рисковать.

Я осекся, в голове мелькнула мысль. Резко развернувшись к уходящим пацанам, я крикнул:

— Максимка! Стой!

Парень вздрогнул и замер, испуганно обернувшись.

— Немцев сколько было? Собак? — я шагнул к нему, решив вытянуть всё сразу. — Вспоминай! Плотность огня какая? Где это случилось и сколько времени прошло?

Максимка виновато развел руками, на глазах у него выступили злые слезы бессилия.

— Не знаю, Стёпа! Христом-богом клянусь, не знаю! Собаку одну слышал… А стволов… ну, штук пять-шесть разом затрещало. Мы ж в чаще были, я просто бежал!

— Место и время, — жестко надавил я.

Парень мучительно сморщил лоб, с трудом ворочая мыслями сквозь туман усталости.

— На юге это… за болотами, где роща березовая… — хрипло выдавил он. — А по времени… Часов пять прошло… может, шесть. Обратно гатями шли, петляли, чтоб след сбить… Воды много, грязи по колено, груз тяжелый…

Я кивнул и махнул рукой, мол, иди. Допрашивать его дальше было бессмысленно, парень держался из последних сил.

— Без паники, — бросил я Лизе, скорее чтобы успокоить себя, чем ее. — Ждем. До темноты наши должны выйти к нашим секретам.

За спиной сухо хрустнула ветка. К нам бесшумно приблизился Лебедев — так тихо, как умеют ходить только кадровые разведчики. Лицо непроницаемое, взгляд холодный, сканирующий, мгновенно оценивающий обстановку.

— Что имеем? — спросил он, поджав рот.

— Группа захвата напоролась на немцев на отходе, — чеканя слова, доложил я. — Шли с собакой. Приняли решение разделиться. Двое вынесли часть трофеев. Трое остались оттягивать погоню на себя. Был бой. Результат неизвестен.

Лебедев смотрел на меня в упор, и я почти физически ощущал, как в его голове крутятся шестеренки, выстраивая тактическую карту местности.

— Квадрат известен? — коротко бросил он. — И сколько времени прошло с момента огневого контакта?

— Южное направление, за болотами, у березовой рощи, — тут же, без запинки ответил я. — Прошло пять-шесть часов.

Лебедев медленно кивнул. Его лицо превратилось в застывшую маску. Он уставил сосредоточенный немигающий взгляд уже явно высчитывая расстояние и скорость.

— Пять часов по болотам с грузом для уставшего партизана, — произнес Лебедев. — Это от силы восемь-десять километров. Для егерей с натасканными овчарками — три часа ходу. Два, если найдут сухую тропу.

Лебедев на долю секунды сомкнул челюсти, принимая новую вводную, и тут же резко развернулся к одному из своих бойцов, бесшумно возникшему за спиной.

— Полная боевая, — скомандовал Лебедев. — Снимаемся немедленно. Наша цель — эвакуация, в затяжные бои нам ввязываться ни к чему.

— Товарищ… — было дело попробовал Белый встрять.

— Мне нужно объяснять о полномочиях? — жестко припечатал Лебедев.

Он начал отдавать приказ, не повышая голоса:

— Людей разбить на малые группы, по пять-семь человек. Уходить будем веером, в разных направлениях. Растащим собак, запутаем врага.

Лебедев взглянул в сторону навесов с детьми, затем снова перевел взгляд на подчиненного. В его голосе звучала только жесткая требовательность командира, который знает цену каждой минуте. Белый смотрел на это все, как сторонний наблюдатель.

И это чувство… неловкости. За командира отряда неловко. Неправильное чувство, не мужское. Наверняка Белому крайне не нравится ситуация, когда его оттерли от командования.

— Малых нести на руках. Кто постарше — идут сами, пусть держатся за бойцов. Детей — в ядро каждой группы, прикрывать плотно со всех сторон. К «языкам» приставить самых крепких парней. Головой за них отвечаете, немцы нужны Центру живыми. На сборы — двадцать минут. Выполнять.

Лебедев посмотрел на командира Белого.

— Я увожу детей. Ты мне дашь часть своих, чтобы провели. Потом подхватят другие партизаны. И не строй тут бабу обиженную, — не жалел Лебедев партизана.

Бойцы спецгруппы растворились в пространстве с пугающей, механической эффективностью. Короткие, рубленые команды негромко полетели по лагерю. Дети, наученные страшным опытом, безмолвно поднимались с земли, инстинктивно сбиваясь в плотные стайки. Старшие брали на руки обессиленных малышей, кто-то вцеплялся тонкими пальцами в гимнастерки бойцов, тревожно озираясь по сторонам.

Я смотрел, как отлаженная машина госбезопасности готовит к экстренной эвакуации детей и пленных. И тут мое внимание переключилось на Белого.

В этот момент со стороны реки в лагерь вошли наши рыбаки. Впереди топал Игнат, радостно скалясь и с гордостью волоча за собой здоровенного бобра, а остальные тащили нанизанную на ивовые прутья рыбу. Но, едва шагнув вглубь лагеря, они замерли. Заметив тревожную суету и спешные сборы, ребята вмиг помрачнели. Растерянно озираясь, Игнат шагнул было в нашу с Лизой сторону, но я, поймав его взгляд, едва заметно мотнул головой: «Не сейчас».

Они так и остались бы топтаться в замешательстве, но тут их взял в оборот Кузьмич. Наш завхоз коршуном налетел на растерянных парней и сходу перехватил добычу, уже по-хозяйски по всей видимости прикидывая в уме, что из этого можно наспех приготовить прямо сейчас, а что пустить на сухпайки.

И в этот самый миг со стороны дальнего дозора, где тропа уходила в густой ельник, раздался условный свист. Два раза коротко, один длинно. Снова вернулись свои.

Мы с Лизой, напряженно переглянувшись, повернулись туда. Ветви чащи неохотно раздвинулись, впуская в лагерь две фигуры. Белый тут же сорвался с места и бросился к ним, а я почувствовал укол досады — это были бойцы не из нашей группы, это люди Белого.

С этими партизанами я был хорошо знаком — матерые, уже взрослые мужики Гришка Косой и Василь Жук. Они брели, с трудом поддерживая друг друга. Гришка выглядел жутко: половина лица представляла собой сплошную кровавую корку. Василь тяжело волочил ногу, судорожно зажимая рукой пропитанный кровью бок ватника.

Они рухнули на траву, не дойдя до нас и десятка шагов. Белый оказался рядом первым.

— Докладывай, — приказал он тоном, не терпящим отлагательств, хотя было видно, что мужикам нужен врач, а не допрос.

— Взяли… аптеку взяли… — Гришка закашлялся, глаза его безумно блуждали. — Товарищ командир… там облава была. С запада прут. Мы дважды на заслоны напарывались. Лес кишит ими.

— Состав? Оружие? Что с остальными? — рявкнул Лебедев, нависая над ранеными.

Мы с Лизой тоже подошли.

— Тьма их… — тяжело дыша, хрипло выдавил Гришка. — С собаками. На грузовиках до самой опушки подскочили. Идут цепью, плотно так. Всё шерстят. Митяя мы еще у брода потеряли… А потом уж туточки, верстах в четырех, опять напоролись. Пришлось рассыпаться. Мы с Василем в топь ушли, по самую шею в жиже сидели, покеда они с псами мимо шли… Остальные хлопцы погоню за собой утянули в сторону…

Я почувствовал, как по спине пополз холодок.

Наша группа нарвалась на немцев на востоке. Группа Белого — на западе.

Я медленно повернулся к Лизе. Она побледнела, ее рука инстинктивно поправила ремень трехлинейки. В ее глазах я прочитал ту же страшную догадку, что только что сформировалась в моей голове.

— Они берут болото в кольцо, — холодно сказала она.

Слова адресовались мне, так сказать, для «внутреннего пользования». Но были услышаны.

Белый мрачно оглядел нас, тяжело повел желваками и с глухой, бессильной досадой выругался сквозь зубы.

— Нас обложили. Вот и молодые уже это понимают, — процедил он, и голос его прозвучал глухо, как удар обухом по сырому дереву. — Если мы не уйдем прямо сейчас, к утру этот лагерь превратится в одну большую братскую могилу.

Лес вокруг, казалось, замер. Я глубоко вздохнул. Сердце тяжело колотилось в груди, разгоняя по венам адреналин.

— Не стоит паниковать, — твердо сказал я, встречаясь взглядом с командиром. — Но и утра ждать мы, разумеется, не будем. Нужно всё спланировать и уходить группами на заимки и временные базы, но первым делом — увести раненых, пока на это есть время.

Белый тяжело вздохнул и медленно кивнул. Лицо его в сгущающихся сумерках казалось осунувшимся и потемневшим от усталости.

Потом он обернулся к своим измотанным, чудом вырвавшимся из-под огня бойцам.

— Идите к Марии, — хрипло приказал он, и неожиданно в его суровом командирском тоне скользнула почти отцовская забота. — Пусть она вас перевяжет как следует. Отдохните, пока есть возможность. Через несколько часов выдвигаться, и идти придется быстро.

Гришка и Василь с усталой благодарностью кивнули. Тяжело припадая на ноги и поддерживая друг друга, они медленно засеменили в сторону санитарной землянки.

Проводив их долгим, мрачным взглядом, Белый снова взглянул на меня. Он мгновенно переключился в режим командира.

— Значит, поступим так, — произнес он. — Главная наша задача сейчас, кровь из носу, — обеспечить уход группы Лебедева. У него дети и пленные. Пойдут они медленно, наследить могут. Если немцы вычислят их направление и пустят по следу овчарок — все наши жертвы и усилия были зря. Поэтому весь отряд будет работать на их отвлечение.

Он посмотрел в сторону уходящих уже детей и госбезопасников. Недовольно так посмотрел, словно бы провожал гостей, которые слишком задержались.

Белый достал из кармана огрызок химического карандаша, машинально покрутил его в пальцах.

— Ушли и слава Богу. Баба с возу, кобыле… Впрочем, говорим о делах. Распределяемся так. Мария с тяжелыми уходит в болотный схрон, на сухой «остров», по воде, чтобы собаки след потеряли. Там у нас есть заранее подготовленная землянка с запасом провизии и медикаментов. Я с ударной группой оттягиваюсь на восток, идем на прорыв на соединение с гомельскими. Отряд «Большевик» и поболей будет и прокормят, если уж что. Ударим по немцу, плотно и нашумим. Гады должны решить, что это уходит ядро отряда, командование, и бросить все силы на наше преследование. Мы утянем их за собой подальше от маршрута эвакуации.

Командир нахмурился, раздумывая. Как опытный партизан, он знал, что для правдоподобности этого обмана мало.

— Но здесь, на базе, пустоту оставлять нельзя. Если передовые цепи фрицев войдут в пустой лагерь — сразу всё поймут и начнут прочесывать лес веером, — Белый говорил сухо, по-деловому. — Оставим заслон. Два пулеметных расчета из добровольцев. Разожгут костры поярче, создадут видимость, что отряд на месте. Подходы заминируют. Как только каратели сунутся — заслон принимает бой. Подержат их, сколько смогут, а потом начнут отходить в противоположную от беженцев сторону, огрызаясь и путая следы в трясине.

Он замолчал. Все мы понимали, что партизанская тактика жестока: те, кто остается в заслоне отвлекать на себя удар немецкой цепи, фактически жертвуют собой ради спасения безоружных. Намек может на меня? Вон как смотрит.

Белый тяжело сглотнул, стряхивая ненужные мысли. Он окинул всех присутствующих. Сам выражал образец уставшего человека, который может и выспался, и поел, и день просидел на одном месте. Но недели работы и напряжения, месяцы, и усталость согнать можно только таким же немалым временем ничегонеделания. А потом его пронзительный взгляд уперся в меня:

— А ты, Степан, как собираешься действовать?

Я на секунду задумался, выдерживая его взгляд. Белый, как старший, мог просто отдать жесткий приказ по субординации, нарезать нам задачу и отправить выполнять. Но он спрашивал. Я не вызвался тем самым добровольцем, которому предстояло умереть, но оттянуть на себя немцев. Почему? Так это бессмысленно. Героизм хорош только когда он исключительно продуман, когда выполнил все задачи, но остался живой. Ну или когда вовсе безвыходная ситуация и нужно спасти другие жизни ценой своей. А тут…

— Сперва… товарищ командир. Заминировать — да. Но оставлять смертников… а если они еще будут знать, где другие заимки отряда, — сказал я.

— Яйцо тут куриц… петуха… нехрен учить меня. Сам ученый, — вызверился Белый.

Но было видно, что он принял мои доводы. Может быть еще и подумает, да не станет подставлять бойцов. А в целом, как я чувствовал, у нас уже не было прежнего недоверия — теперь в нем явно проскальзывало уважение командира к командиру, к человеку, который делом доказал свою состоятельность. А может, в Белом говорил еще и опытный тактик, которому просто интересно, какое решение предложу я? Очередная негласная проверка, желание посмотреть, как работает голова подчиненного командира в критической ситуации, когда счет идет на минуты.

Ответить я не успел. В этот момент из-за деревьев вынырнул Кузьмич. Лицо завхоза пошло багровыми пятнами, он шумно и возмущенно фыркнул, резко мотнув головой. Пальцы его вцепились в край застиранной гимнастерки — Кузьмич явно из последних сил сдерживался, чтобы не начать ругаться матом в голос.

— Товарищ командир, — раздраженно начал он, обращаясь к Белому, всего на миг его угрюмый, полный негодования взгляд метнулся и на меня. — Беда с припасами. Все, приехали! Лебедев под своих почти всё подчистую выгреб! — голос Кузьмича всё-таки дрогнул от обиды за отряд. — Ящик тушенки немецкой осталось на всех! Муки — на самом донышке мешка, только по сусекам поскрести. Крупы — ни грамма. Все что Степана ребятня принесла и то забрали! Я всё понимаю, там дети… Но если мы сейчас еду не добудем, к завтрашнему вечеру бойцам жрать будет нечего. А на голодный желудок по болотам от собак не набегаешься!

— Вот мля… одна напасть за другой… — казалось, что Белый вот-вот начнет истерить.

— Решение есть, — поспешил я заверить командира отряда.