Лес между Рогачево и Жлобино

30 мая 1942 год

Острожные. Какие же они острожные! Если бы уже немного не узнал этих людей, то подумал и обидное: что сидят тут для того, чтобы выждать время, пока советский солдат вернется на белорусскую землю. Ну или обвинил бы в трусости.

Но, нет, они именно что осторожные. И такие операции, как «Красный берег» — это будто бы и пик сопротивления нацизму в Беларуссии. Но я-то так не считал. Сейчас есть окно возможностей, чтобы усилить свой натиск. Мало ли, и придется еще немцам снимать с фронта один полк, а то и два. А такое может где-то, где сейчас идет бескомпромиссная борьба, сыграть ключевую роль.

И мой опыт прошлого-будущего говорил, что если вот буквально на днях не совершить еще один дерзкий рейд, операцию, то скоро потери в личном составе немцы восполнят. Ну и разумеется пригонят дополнительные силы.

— А чем черт не шутит? — усмехнулся я в ответ. — Мы им и так уже сколько крови пустили. Если не сбавлять обороты, у них тут земля под ногами заполыхает. Нашим останется только маршем зайти да вымести то, что от них останется.

Белый уставился на меня ошалело, словно я прямо тут умом тронулся от тяжелой контузии.

— Ну и губу ты раскатал, парень, — глухо произнес он, тяжело глядя исподлобья. — Языком-то воевать всякий горазд. Чтобы гарнизоны сносить, тут не байки нужны. Тут силища требуется, люди, боезапас.

— А я байками и не воюю, — жестко парировал я. — О том и разговор веду. Люди к нам сами потянутся, когда увидят, что мы фрица бьем, а не по глухим углам трясемся. А стволы и патроны мы на их же складах и добудем. И почитай, что треть тыловых частей разгромили. Кем им нас останавливать? А скоро пригонят сюда солдат и егерей. Такое не спустят. Но не сразу.

— Ох, и горяч ты, Степан… — Белый пожевал потухшую папиросу и сплюнул. — Кровь кипит. Вояка ты лихой, этого не отнять, скольких фрицев уже на тот свет отправил. И до сих пор в толк не возьму, откуда все берется. Да только война — это не шашкой наголо махать. Тут на одном фарте да наглости долго не протянешь, голову тоже на плечах иметь надо. Ладно… — он устало махнул рукой. — Иди давай. Делай, что задумал. Посмотрим, что из этого выйдет.

Я усмехнулся, коротко кивнул и зашагал прочь. Откинув тяжелый влажный брезент, выбрался из душной, прокуренной землянки на стылый воздух. Дождь наконец-то начал затихать, перейдя в мелкую, едва ощутимую морось. Я поднял голову, вглядываясь в серое небо.

Тревога неприятно кольнула где-то под ребрами. Но время такое, и занятие у меня подразумевает чувство опасности почти что всегда ощущать.

Однако, тут было чего понервничать. Максимка с ребятами откровенно задерживались. По всем прикидкам они давно уже должны были забрать те припрятанные трофеи, обернуться и быть в лагере. Не случилось ли чего? И это же первая операция, более-менее серьезное действие, которое происходит по моему приказу, но без меня. Так что тревога — это нормальное явление.

Я начал хладнокровно просчитывать варианты. Если через час не объявятся, придется отправляться на поиски по их следу. Только кого пошлешь? На такое дело зеленых не отправишь. Выходит, только нам вдвоем с Лизой и идти — больше опытных бойцов под рукой сейчас нет. Ну и принцип, по которому, если хочешь сделать хорошо, то нужно сделать самому, никто не отменял.

А если ребята напоролись на засаду и полегли? Или, не дай бог, кого-то полицаи взяли живым? Тогда всё летит псу под хвост. У немцев разговоры короткие, быстро выбьют из них расположение лагеря. Значит, утреннюю операцию придется отменять, поднимать всех по тревоге и немедленно уводить людей с насиженного места еще глубже в топи.

Хотя и сейчас партизанский основной лагерь был закрыт и болотами и, казалось, непроходимыми лесами, ручьями и регулярными постами партизанских застав. Но все же тут не то место, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Я уже окончательно решил, что так и сделаю, и только было повернулся, чтобы пойти разыскать Лизу, как со стороны дальнего охранения вдруг сухо хрустнула ветка. Следом сквозь пелену тумана донесся приглушенный свист нашего постового — два коротких пересвиста, подражающих иволге. Условный сигнал, оповещавший дозорных, что к лагерю приближаются свои.

Из тумана, тяжело раздвигая мокрые кусты, вывалились двое — Максимка и Тарас. Они тяжело дышали, вдвоем волоча по грязи увесистый тюк с трофеями. Вид у них был до крайности перепуганный и донельзя загнанный. Одежда перемазана болотной жижей и изорвана в клочья, лица исполосованы свежими царапинами, словно они напролом продирались сквозь глухой бурелом.

Я в ожидании вглядывался в серую пелену за их спинами, но ветки больше не шевелились. Вернулись только они. Где же тогда все остальные? Тревога снова комком подкатила к горлу — явно стряслось что-то очень скверное.

Мои первые реальные потери? Это осознавать сложно. Но, похоже, что придется принять.

Интерлюдия

Лес между Рогачевым и Жлобиным

30 мая 1942 год

Айдингер, услышав имя, замер. Внутри него что-то болезненно и сладко дрогнуло. Степан. Такое простое, крестьянское имя. Имя, которое совершенно не вязалось с образом безжалостного лесного призрака, убивающего элиту рейха. Но в то же время это имя придало его кошмару плоть. Демон обрел форму. Глубокое, темное удовлетворение затопило грудь гауптмана. Теперь у его одержимости была конкретная цель.

Но Степан… Нет, это чудовище явно следует называть иначе. И странно было для гауптмана, что кроме него еще и никто не понял, что они имеют дело с чем-то нереальным. Может только Фогель еще разделяет страхи и подозрения своего командира. И то скорее показывает это.

— Где он сейчас? — голос Айдингера лязгнул металлом, отбросив вкрадчивость.

Партизан едва шевелил разбитыми губами, но в остальном выглядел так, словно бы его и не пытали. Хотя боли ему перепало на всю жизнь вперед. Он замялся, его глаза снова забегали.

Айдингер не стал ждать. Он чуть кивнул Фогелю. Ефрейтор молча шагнул вперёд и с размаху опустил каблук на кисть пленного. В сыром воздухе хрустнули пальцы. Лес огласился нечеловеческим криком.

До того били по почкам и печени, тоже мало приятного. А иголка под ногти на пальцах ног…

— Не знаю я, где он! Не знаю! — захлебываясь, закричал пленный, когда Фогель убрал ногу. — Мы за трофеями пошли! Он в лагере оставался! Не ведаю я, куда он сунется! Он никому не докладывает! В лагере он!

— Где лагерь? — Айдингер навис над ним, как стервятник, не обращая внимания на его вопли. — Говори.

Партизан заскулил, прижимая к груди раздробленную руку. На секунду в нем снова проснулось отчаянное упрямство смертника, но гауптман видел — это лишь агония совести. Человек был выпотрошен до дна.

— За болотами… — забормотал он, слова срывались вперемешку со стонами. — Верст десять отсюдова… на северо-восток… Остров там… Сухой называется… Там стоим… Бабы, детвора с нами… Старшой у нас — Белый. А Степка… Степка сам по себе ходит. Мало людей у него… Молодой он, белясый такой… Это они… его хлопцы эшелон ваш под откос пустили… всё он…

Партизан продолжал бессвязно бормотать, но Айдингер уже не слушал переводчика. Он впитывал информацию, и его аналитический ум собирал разрозненные куски в единую картину. Лагерь за болотами. Белый. Степан.

— Человек сто, — прохрипел пленный, сплёвывая густую, тягучую слюну. Полицай забормотал перевод, нервно облизывая губы. — Но там бабы… раненых много. И дети. Много детей. Беженцы с нами увязались.

Айдингер презрительно скривил тонкие губы. Сто человек. Оборванный, голодный, кровоточащий табор. Грязный сброд, обремененный калеками и сопливым отродьем. Для классической военной науки это была даже не цель — так, препятствие при зачистке территории.

— А отряд Степана? Ты говрил, что ему уже дали свой отряд, — гауптман подался вперед, и его голос стал на октаву ниже. — Что с его группой?

— Не ведаю… — партизан съежился под этим взглядом. — Он… молодняк недавно к себе взял. Сопляки соплями… Мало их. Сам он, девка-снайперша… Лизаветка, дед-лесник с ними, Макаром кличут, да пацанва эта. Особняком они держатся, сами по себе…

Айдингер медленно сжал кулаки в кожаных перчатках. Девка-снайпер. Та самая сука, что хладнокровно снимала его егерей, пока этот малолетний бес резал им глотки. Значит, ведьма всё ещё при нем. Это было хорошо. Это было просто отлично. Идеальная картина: вся эта стая, этот дьявольский выводок собрался в одном месте.

Он смотрел на пленного, который лежал на земле, скрючившись, баюкая сломанную кисть, и тихо скулил. В глазах русского не осталось ни грамма идеологии, ни капли ненависти. Только первобытный страх. Айдингер знал этот взгляд. За годы войны он видел его сотни раз. Это был взгляд сломанной вещи. Этот человек перестал быть солдатом, он стал глиной. Осталось только придать ей нужную форму и дать самую сильную мотивацию в мире — причину жить.

В голове гауптмана мелькнула презрительная мысль: «Вот они, обычные люди. Ломаются от одного вида собственной крови и пары ударов. А тот… Степан… он не такой. Он из другого теста. Из самой тьмы…»

Это была идея фикс, психическое отклонение, наваждение. Никогда еще, ну кроме как в школе, пока не пошел в отряд СА и не изменился кардинально, Айдингер не проигрывал, не боялся. И сейчас он был готов глотку грызть, да хоть бы и самому себе, но только победить Степана. Свои страхи нужно нещадно уничтожать. Иначе как же можно считаться арийцем?

Но сейчас эта собственная слабость была Айдингеру на руку. Она давала ему, как бы это странно не звучало, но силы.

— Ты хочешь умереть? — тихо, почти ласково спросил гауптман.

Полицай поспешно перевёл. Партизан промолчал, лишь судорожно сглотнул, не отрывая воспаленных глаз от немца.

— Я могу приказать убить тебя прямо сейчас, — размеренно продолжил Айдингер, прохаживаясь вокруг пленного. Сапоги мягко хлюпали по грязи. — Мой ефрейтор просто перережет тебе горло, как свинье. Ты помог мне, и достоит простой смерти. Или я могу отпустить тебя. И ты получишь жизнь. А после и землю, корову, дом и деньги.

Партизан крупно вздрогнул.

— Да, ты не ослышался. Ты вернёшься в свой лагерь. И будешь делать то, что я скажу. Ты станешь моими глазами и ушами в этом лесу. Ты будешь сообщать мне всё. Перемещения отряда Белого. Но главное — Степан. Где он спит, куда он пойдёт, сколько патронов в его автомате, что он задумает. Ты будешь пасти этого беса для меня. И за это… ты останешься жить. После зачистки леса я гарантирую тебе жизнь и работу в полиции.

Партизан смотрел на него снизу вверх. Айдингер, как тонкий психолог, безошибочно уловил момент: сквозь пелену боли и ужаса в глазах пленного проросла грязная, жалкая надежда.

— А если… если я откажусь? — прохрипел «народный мститель».

Но он не хотел отказываться. Он был слабым человеком, которому пути в полицаи не было. Да и возраст… молодой еще. В партизанах возраст имел вторичное значение. У немцев во всем был порядок.

Но предатель таким образом только что уговаривал себя, искал оправдания трусости и слабости.

— Тогда ты сдохнешь здесь. Прямо сейчас, — абсолютно спокойно ответил Айдингер, остановившись над ним. — Твои товарищи из отряда узнают, что ты пропал, но они никогда не узнают, что ты проявил героизм и ничего не сказал. Для них ты будешь просто пропавшим без вести. Гниющим куском мяса в безымянном овраге, который обглодают лисы. Твоя смерть не будет иметь никакого смысла. Никакого подвига.

Он выдержал паузу, позволяя этим словам проникнуть в самый мозг пленного.

— Или ты вернёшься. Будешь дышать, есть, греться у костра. Будешь видеть своих друзей. И будешь тайно служить мне. Выбирай. Ведь после победы Третьего Рейха, здравого смысла над вами, животными, то и друзьям мириться придется. Или умереть. И ты им поможешь.

Лес, казалось, замер в ожидании. Герда тихо заскулила, переступая с лапы на лапу — запах крови сводил собаку с ума. Партизан долго смотрел на гауптмана. Потом перевёл взгляд на невозмутимого Фогеля, на скулящую овчарку, на мокрую, холодную землю. И когда он снова поднял лицо, Айдингер увидел: сделка заключена.

— Что… что я должен делать? — прошептал пленный, опуская голову.

Айдингер скупо усмехнулся.

— Для начала — просто вернись в лагерь. Твой товарищ мертв. Скажешь, что вы нарвались на патруль, ты отстал, прятался в болоте, заблудился. Вышел к своим чудом. Никто не должен знать, что ты видел нас. Руку, скажешь, сломал, когда падал в овраг. Ты меня понял?

Партизан торопливо закивал, жалко всхлипнув.

— Связь будем держать бесконтактно, — продолжил гауптман, переходя на деловой тон. — Вы сидите в топях и наверняка меняете лежки. Мои люди не станут блуждать по болотам в поисках твоих писем, а шастать по лесу без причины тебе не дадут свои же. Вы ходите за провизией к деревням. Где ваши дозоры выходят к краю леса на западе?

Партизан судорожно сглотнул, лихорадочно соображая:

— У… у Горелого хутора. Там овраг глубокий… и фундамент от старой мельницы…

— Отлично, — Айдингер удовлетворенно кивнул. — Там и будет тайник. Вызывайся в дозоры. Оставляй там записки. Если ваш табор снимется с места — напишешь, куда ушли. А если Степан покинет лагерь со своими людьми — оставишь знак снаружи. Сложишь из камней крест на тропе у оврага. Я буду знать.

— Только Степан? — спросил предатель.

Айдингер нахмурился. Да, он что-то слишком увлекся своей местью.

— И обо всем отряде Белого, и о других отрядах, и о диверсантах из Центра тоже расскажешь, — поправился гауптман.

Потом он резко наклонился, схватил партизана за воротник ватника и притянул к своему лицу. От гауптмана пахло оружейным маслом и мокрым сукном, а от партизана — застарелым потом, махоркой и страхом.

— Но запомни одно, — прошипел Айдингер, не мигая глядя в расширенные от ужаса глаза. — Если ты решишь меня предать. Если попытаешься рассказать всё своему командиру… я узнаю об этом. Я всегда всё узнаю. И тогда я приду за тобой. Твои товарищи тебя не спасут. Твой Белый тебя не спасет. И даже этот малолетний дьявол Степан не сможет тебя защитить. Я лично выпотрошу тебя и буду это делать очень медленно. А еще теперь я знаю о твоей родне. Они умрут в муках. Думай об этом. Ну и позор… я найду, как сообщить о твоем предательстве и большивикам-жидам.

Айдингер с брезгливостью отшвырнул пленного назад в грязь, выпрямился и достал из кармана платок, вытирая перчатки.

— Отпустите его, Фогель, — бросил он через плечо. — И проследите, чтобы он ушёл в правильном направлении.

Ефрейтор молча шагнул вперед и грубо пнул его в бок:

— Los! (Нем. Пошел!) Сука жидовско-большьевисткий.

Партизан, кряхтя и пошатываясь, поднялся на ноги. Он прижал сломанную руку к животу и, низко сгорбившись, словно ожидая выстрела в спину, побрёл в чащу. Он ни разу не оглянулся, растворяясь в пелене дождя и тумана. Герда рванулась было следом, издав хриплый рык, но Айдингер коротко щелкнул пальцами, и собака нехотя осела на землю, нервно подрагивая.

Гауптман долго смотрел вслед ушедшему. Лес поглотил его, не оставив ни следа.

— Теперь у нас есть глаза внутри их стаи, Фогель, — негромко произнес Айдингер, в его голосе впервые за долгое время послышалось мрачное удовлетворение. — Этот мальчишка думает, что лес защищает его. Что он неуязвим. Но мы превратим его собственный дом в его личный ад. Осталось только ждать.

— Вы уверены, что этот русский предатель не забудет о нашей договоренности сразу же, как только удалится в лес по-дальше? — спросил Фогель.

— Нет, — зло усмехнулся Айдингер. — Я видел его глаза. Они полны страха. Он станет сотрудничать. Был у него еще выход — убить себя. Но и для этого нужен дух воина. А мы только что говорили точно не с воином.